V. Проповедь в Америке



Из всей этой совокупности духовных проявлений, картину которой я мог здесь лишь набросать и углубленное исследование которой я оставляю историку новой души Запада, становится понятным, что мысль Соединенных Штатов, обработанная за полвека этими ферментами, более чем какая-либо другая из всего Запада оказалась подготовленной принять Вивекананду.

Едва он начал говорить, как к нему потекли мужчины и женщины, жаждущие его услышать. Они приходили из всевозможных кругов: из гостиных и из университетов, истинные и чистые христиане, так же как агностики и искренние вольнодумцы. Что поражало Вивекананду – что и сейчас поражает нас, – это то, что на этой молодой и в то же время старой земле, которая остается загадкой, надеждой, ужасом для будущего, – всюду встречались зарождающиеся бок о бок возвышенные и мрачные силы, безмерная жажда истинного, безмерная жажда ложного, полное бескорыстие и нечестивый культ злата, детская искренность, ярмарочное шарлатанство. Несмотря на страстные порывы, которые порой вызывал его бурный характер, он был достаточно велик душою, чтобы держать в равновесии и свои симпатии и антипатии; он всегда умел отдать должное добродетели и действительным силам англосаксонской Америки.

В сущности, хотя то, что он создал на этой почве, было прочнее, чем где-либо в Европе, он никогда не ощущал ее так твердо под ногами, как в Англии, которую он узнал позднее. Но нет ничего великого в новой Америке, к чему он не приблизился бы с почтением и чего он не привел бы с восхищением в пример и подражание своим соотечественникам: экономические системы, промышленную организацию, народное просвещение, музеи и картинные галереи, успехи наук, учреждения гигиены и социальной помощи. Краска бросалась ему в лицо, когда он сравнивал замечательные достижения Соединенных Штатов в этой области, щедрость расходования общественных средств на общественное дело, с социальной апатией своей родины. И он, всегда готовый бичевать жестокую гордость Запада, готов был еще более жестоко унижать гордость Индии, подавляя ее примером социальных достижений Запада.

«О палачи!..» – восклицает он, выйдя из образцовой женской тюрьмы, где с арестантками обращались вполне гуманно, вспоминая о жестоком равнодушии индусов к бедным и несчастным, которые не имеют никакой возможности спасения... «Ни одна религия на земле не нашла более величественных слов, чтобы проповедовать человеческое достоинство. И ни одно общество не угнетает своей пятой несчастных так безжалостно, как индусское общество. Этому виной не религия, а лицемерные фарисеи, саддукеи».

Поэтому он не перестает заклинать, пробуждать, толкать молодежь Индии:

«...Препоясайте ваши чресла, дети мои! Я призван Господом, чтобы сказать вам это... Надежда на вас, на малых, на кротких, на верных. Любите несчастных; а что до помощи, то взирайте на небо! Она явится! Я странствовал годы с этой тяжестью на сердце и этой мыслью в голове. Я стучал во все двери, к богатым и великим, с истекающим кровью сердцем. Я прошел полмира, чтобы достичь этой чужой земли, ища повсюду помощи. Господь поможет мне. Возможно, что я погибну на этой земле от голода и холода. Но я завещаю вам, юноши, мою любовь, мою борьбу за бедных, за невежественных, за угнетенных. Целуйте землю перед Господом и принесите им в жертву всю жизнь! Дайте обет посвятить все ваше существование искуплению этих трехсот миллионов, которые падают, падают все ниже с каждым днем! Слава Господу! Мы победим. Сотни погибнут в борьбе. Но сотни возобновят борьбу. Любовь и вера! Жизнь – ничто. Смерть – ничто. Слава Господу! Идем! Господь – наш вождь. Не глядите назад, на падающих. Вперед!..»

Это прекрасное письмо, вызванное картиной благородной социальной филантропии Америки, кончается криком надежды, который показывает, что Вивекананда, бичевавший Тартюфов христианской веры, чувствовал более, чем кто-либо другой, веяние Amor Caritas, оживляющей эту истинную веру:

«Я здесь среди детей сына Марии, и Господь Иисус мне поможет...»[1]

Нет, этот человек не считался бы с преградами религий. Именно он должен был произнести[2] могучее слово:

«Хорошо родиться в какой-нибудь церкви. Но страшно в ней умереть».

На возмущенные крики ханжей – христианских или индусских, которые считали себя призванными охранять закрытые двери своих нетерпимых религий, чтоб не допустить туда никого из неверных, он отвечал:

«Ах, да не все ли равно, индусы они, магометане или христиане! Все, кто любит Господа, могут всегда рассчитывать на мое участие... Идите в огонь, дети мои!.. Все придет к вам, если у вас есть вера... Пусть каждый из вас молится, днем и ночью, за миллионы существ, раздавленных в Индии, порабощенных бедностью, жрецами и тиранами!.. Я не метафизик, не философ и не святой! Я беден и люблю бедных. Кто сочувствует в Индии двумстам миллионам мужчин и женщин, погруженных в бездну невежества и бедности? Кто покажет им выход оттуда? Кто принесет им свет?.. Пусть эти бедные станут вашим богом!.. Только того назову я махатмой, чье сердце истекает кровью за бедных... Но пока миллионы будут жить в голоде и невежестве, всякого человека, который, получая образование за их счет, не заботится о них, я считаю предателем!..»

Таким образом, он ни на один день не забывает первоначальной идеи своей миссии, идеи, когти которой терзали его, пока он странствовал через Индию, с севера на юг, с юга на север, между Гималаями и мысом Кумари: спасти свой народ, его тело и душу (прежде тело: прежде всего – хлеб!), мобилизовать на помощь ему весь мир, расширив свое дело так, чтоб оно стало делом всех народов, делом бедных, делом угнетенных всего мира. Дающему дается. Не будем говорить о руке, протягивающей милостыню с высоты жалости. Равенство! Получающий дает, и дает столько же, сколько получает, если не больше. Он получает жизнь, он дает жизнь, он дает Бога. Ибо эти несчастные, эта Индия в лохмотьях, эти умирающие, они обладают Богом. Под гнетом страдания и издевательств, под которым народы изнывают от века, течет, бродит и сгущается вино вечного Духа. Приимите, пейте! Они могут повторить слово Тайной Вечери: «Ибо это моя кровь...» Они – Христос всех народов.

Поэтому перед взором Вивекананды открывается задача двоякого рода: распространить в Индии деньги и блага, приобретенные западной культурой; распространить на западе духовные сокровища Индии. Равный обмен. Братская взаимопомощь.

Он оценил не только материальные блага Запада. Он оценил блага социальные, блага моральные. Мы точно слышим восклицание изумления, которое вырвалось у него при созерцании духа человечества, изумления, которое великая, уважающая себя нация считает себя обязанной проявить по отношению даже к тем, кого она обязана осудить. Он был полон восхищения перед кажущимся равенством при виде миллиардера и женщины из простого народа, сидящих рядом в одном трамвае. Он приписывал этому более реальное значение, чем то, что скрывается под этим обманом зрения, помогающим орудовать машине, которая крошит всех, кто падает[3]. И тем болезненнее он чувствовал убийственное неравенство не-членов касты, стоящих вне каст в Индии:

«Судьба Индии, – писал он, – была замкнута печатью в тот день, когда было изобретено слово »mleccha« (не-индус, стоящий вне), которое закрыло дверь общения с другими».

Он заявлял, что прежде всего необходимо создать «организацию, которая научила бы Индию взаимопомощи и взаимопониманию», по примеру демократии Запада[4].

Он преклонялся также перед высоким интеллектуальным уровнем многих женщин в Америке и благородным употреблением ими своей свободы. Он противопоставлял их эмансипацию затворничеству женщин в Индии; и воспоминание о страданиях одной из сестер, которую он потерял, заставляло его работать над их освобождением, выполняя долг любви[5].

У него не было никакого расового самолюбия, которое мешало бы ему признать превосходство Запада по стольким пунктам[6], и ему хотелось извлечь из него пользу для своего народа.

Но гордость его принимала что-либо лишь при условии вернуть это сторицей. Он сознавал, что несет западному миру, запутавшемуся в сетях демона деятельности и практического разума (он сказал бы: «физического» разума) освобождение через дух, ключ к божеству, которое присутствует в человеке и которым владеет последний бедняк в Индии. Вера в человека, которая так развита в молодой Америке, была для него первой ступенью, основой для надежды. Будучи далека от того, чтоб унижать эту веру, как это отчасти делает европейское христианство, его энергия видела в ней свою младшую сестру, благородную по рождению, но ослепленную новым солнцем и идущую большими, поспешными шагами по краю бездны. Он считал себя призванным вернуть ей зрение, повести ее выше, на широкие террасы жизни, откуда можно видеть в Боге.

* * *

Он предпринял поэтому в Америке ряд апостольских путешествий, чтобы посеять на обширных пространствах нетронутых душ семена ведантического учения и пролить дождь любви Рамакришны. Эти семена были отобраны им и, согласно голосу здравого инстинкта, приспособлены для американских слушателей. Последнего же, своего учителя, он долго не называл, по стыдливости горячего чувства: он избегал называть его имя, хотя и распространял его учение; и даже когда он решился прямо заговорить о нем с некоторыми очень близкими учениками[7], он запретил предавать гласности свои проникновенные изъявления благодарности.

Он быстро отделался от лекторских организаций «янки», которые предписывали ему проторенную дорогу, от этих managers, которые эксплуатировали его, позоря его честь своей цирковой рекламой, ради больших сборов[8]. В Детройте, где он пробыл в 1894 году шесть недель, он сбросил иго связывавшего его договора. Он не мог больше выдержать. Он умолял своих друзей избавить его от контракта. Это не обошлось без больших убытков[9]. В Детройте же он встретил ту, кому из всех его западных учеников предстояло стать вместе с Sister Nivedita (мисс Маргарита Нобль) наиболее близкой его духу: ту, кто впоследствии приняла имя Sister Christine (мисс Гринстайдль)[10]. Из Детройта он вернулся в Нью-Йорк в начале зимы 1894 года. Там им сразу завладела группа богатых друзей, интересовавшихся гораздо больше им, человеком, который был в моде, чем его делом. Он не потерпел этого. Он желал быть один и быть господином у себя. Он устал от этой скачки с препятствиями, где нельзя было создать ничего прочного; он решил собрать постоянных учеников и открыть бесплатные курсы. Богатые друзья, предлагавшие его «финансировать», ставили ему неприемлемые условия: они готовы были заставить его ограничиться исключительно обществом «порядочных» людей. Им овладевали приступы бешенства. Он восклицал:

«Шива! Шива!.. Случалось ли когда-нибудь, чтобы великое дело выросло благодаря богачам? Творят сердце и мозг, а не кошелек!..»[11]

Несколько преданных и не особенно удачливых учеников взяли на себя финансовую ответственность за предприятие. Наняли в «нежелательном» квартале несколько неказистых комнат. Никакой мебели. Все садились где попало, он сам – на полу. Вначале – десять-двенадцать человек. Затем пришлось открыть дверь на лестницу: устраивались на ступеньках и на площадке. Вскоре пришлось думать о более просторном помещении. Эта первая серия лекций проходила с февраля по июнь 1895 года[12]. Он разъяснял в них Упанишады. Он побуждал каждый день несколько избранных учеников практиковать двойной метод раджа-йоги и джнана-йоги: одна – скорее специально психофизиологическая, имеющая целью интенсивное сосредоточение путем овладения жизненной энергией, путем подчинения организма разуму, путем молчания, предписанного всем внутренним, волнующимся потоком, чтоб мог слышаться единый и полный голос Существа[13]; другая – чисто интеллектуальная, родственная научному разуму, которая стремится к единению духа с мировым Законом, с абсолютной Действительностью: Наука – Религия.

До июня 1895 года он закончил редакцию своего знаменитого трактата о раджа-йоге, продиктованного мисс С. Е. Уолдо (позднее Sister Haridasi), которому предстояло привлечь внимание американских физиологов, поразить Вильяма Джемса и, позднее, вдохновить Толстого[14]. Во второй части моей книги я вернусь к этому мистическому методу, так же как и к другим главным йогам. Можно опасаться, что та, о которой идет речь, оказалась столь привлекательной для Америки лишь потому, что она ее принимала в самом практическом смысле, как сулившую материальное могущество. Этот гигантский народ с ребяческим умом чаще всего интересуется идеями лишь тогда, когда сам придает им материальный интерес. Метафизика и религия обращаются в его руках в ложные прикладные науки, цель которых – добыть тем, кто ими владеет, могущество, богатство и силу – царство мира сего. Ничего не могло быть оскорбительнее для такой личности, как Вивекананда. Для всех истинных индийских учителей духовного это духовное есть самоцель; их единственное стремление – осуществить его; они не прощают тем, кто подчиняет свои искания приобретению каких-либо материальных преимуществ. Вивекананда был особенно суров к тому, что он клеймил как непоправимую низость. Но, может быть, лучше было, как говорят, не искушать дьявола и для начала направить американский ум по другим путям. Можно предполагать, что он это заметил, так как его лекции в следующую зиму относились уже к другим йогам. В это время он был еще в периоде исканий. Юный учитель испытывал свое владычество над людьми другой расы, и он еще не остановился на способе, которым должен был осуществлять это владычество.

План действий ясно определился у Вивекананды во время непосредственно следующего за этим периода в июне-июле 1895 года, за несколько недель, проведенных летом среди избранного круга преданных людей в Парке Тысячи островов[15]. На холме, близ леса, над рекой св. Лаврентия, в имении, полностью предоставленном в распоряжение учителя для его ведантических занятий, собралось человек двенадцать избранных учеников. Он начал свои лекции 19 июня чтением Евангелия от Иоанна. И в течение семи недель он не только излагал священные книги Индии, но (основное обучение, в его глазах!) он прилагал усилия к тому, чтобы пробудить героические силы в душах, отдавшихся в его руки: «свобода», «мужество», «целомудрие», «грех считать себя слабым» – таковы были темы его бесед.

«Личность – мой лозунг, – писал он одному из своих тогдашних учеников[16], – я стремлюсь формировать личности».

Он говорил также:

«Если я в моей жизни помогу хоть одному человеку достигнуть свободы, мои труды не потрачены даром».

Следуя инстинктивному методу Рамакришны, он никогда не говорил через головы своих слушателей с этим бесхребетным целым – Публикой, как делает большинство ораторов и проповедников; он, казалось, обращался к каждому в отдельности. Ибо, как он и говорил, «один человек вмещает для него в себе всю вселенную»[17]. Ядро космоса – в каждой личности. Этот могучий основатель ордена остался, по существу, саньяси до конца[18] и хочет порождать тоже саньяси, людей свободных и принадлежащих Богу. Такова его цель в Америке, – он решительно осознал ее, – освобождать избранные души и делать из них, в свою очередь, сеятелей свободы.

С лета 1895 года несколько западных учеников ответили на его призыв, и он дал посвящение некоторым из них[19]. В дальнейшем они проявили себя весьма различно: Вивекананда, по-видимому, не обладал безошибочным зрением Рамакришны, который с первого взгляда проникал до дна души людей, раскрывая их прошлое, как их будущее, видел их обнаженными. Он собирал во время жатвы зерно и солому, предоставляя завтрашнему дню отделить солому и развеять ее по ветру. Но среди этого множества он пожал изумительные привязанности. Из учеников того времени никто не был для него так ценен, как – наряду с Sister Christine – молодой англичанин Дж. Дж. Гудвин, отдавший ему всю жизнь: с конца 1895 года он стал его секретарем, его правой рукой, как называл его Вивекананда; именно благодаря ему для нас сохранилось слово, посеянное Вивеканандой в Америке.

Его пребывание в Соединенных Штатах, прерванное с сентября по ноябрь 1895 года путешествием в Англию, к которому я еще вернусь, возобновилось зимой и продлилось до половины апреля 1896 года. Вивекананда продолжал здесь преподавание ведантизма в двух сериях лекций, и платных и на частных курсах в Нью-Йорке: одну в декабре 1895 года о карма-йоге (пути к Богу через труд), – изложение их считается его шедевром, – другую в феврале 1896 года о бхакти-йоге (пути Любви).

Он говорил для различных кругов в Нью-Йорке, в Бостоне, в Детройте, для народной аудитории, в «Метафизическом обществе» в Гартфорде, в «Этическом обществе» в Бруклине, или для студентов и профессоров философии Гарвардского университета[20]. В Гарварде ему предложили кафедру восточной философии, в Колумбии – кафедру санскрита. В Нью-Йорке он организовал, под председательством сэра Фрэнсиса Леггетта, Vedanta Society, которое должно было стать центром ведантистского движения в Америке.

Его лозунгом было: терпимость и религиозный универсализм. Три года путешествий по Новому свету, постоянное соприкосновение с мыслью и верой Запада помогли созреть его идеалу вселенской религии. Его индусский образ мыслей получил от них, в свою очередь, толчок. Чтобы великая религиозная и философская мысль Индии могла развить свой победоносный порыв и свое движение вперед, чтоб она могла проникнуть в дух Запада и оплодотворить его, необходимо было, как он говорил еще в Мадрасе в 1893 году[21], перестроить ее всю целиком. Внести порядок в эти джунгли идей и переплетенных между собою форм. Классифицировать великие системы вокруг определенных, устойчивых стержней всеобщего духа. Примирить между собою по внешности противоречивые понятия индийской метафизики (абсолютное Единство адвайтизма, Единство «умеренное» или «измененное», и Двойственность), сталкивающиеся в Упанишадах. Построить мост, который связал бы их с метафизическими понятиями Запада, установив сравнительную таблицу, которая помогла бы схватить родственные черты между глубокими взглядами самой древней гималайской философии и данными современной науки. Он мечтал написать этот Maximum Testamentum, это Всеобщее Евангелие. Он побуждал своих индийских учеников помочь ему в подборе материалов, необходимых для этой перестройки. Дело шло о том, говорил он, чтобы перевести индийскую мысль на европейский язык, «сделать из сухой философии, из мифологии, из странной психологии религию легкую, простую, доступную и в то же время удовлетворяющую требованиям наиболее возвышенных умов»[22].

Индусские ортодоксальные мыслители и европейские индианисты могли сказать, – и они это говорили, – что такое предприятие не могло не быть сопряжено с риском изменить подлинный узор древних тысячелетних ковров. Но Вивекананда не считал, что это так; он, наоборот, утверждал, что таким образом он яснее выделит их мощные линии, прикрытые искажающими их вышивками, их первоначальную и глубокую сущность. Он много раз высказывался по этому поводу[23].

В сущности, для таких умов религия никогда не является установленной раз навсегда, в виде каких бы то ни было текстов, в каких бы то ни было формах. Она идет вперед. Если она остановится хотя на один момент, она умирает. Его универсалистский идеал всегда находится в движении. Он должен быть оплодотворен постоянным единством Востока и Запада, с тем, чтобы оба они не застыли на определенной доктрине и в определенной точке времени, а были живыми и шли вперед. Одна из задач Vedanta Society: следить за тем, чтобы путем постоянного взаимного обмена людьми и идеями кровообращение мысли было правильно и омывало все тело человечества...


Перейти > Следующая часть

Перейти > Содержание


Примечания


[1] «Жизнь Вивекананды», гл. LXXVII. Письмо, написанное в начале его пребывания в Америке, до Парламента религий. Впоследствии он переводит на бенгали «Подражание Христу» и пишет к нему предисловие.

Обратно

[2] В Лондоне, в 1895 году.

Обратно

[3] Позднее его глаза открылись. При втором путешествии в Америку он сорвал маску: он увидел социальные пороки, гордость расы, верований, цвета кожи. Это подавляло его. Он, который сказал в своей прекрасной речи 19 сентября 1893 года в Парламенте религий: «О, Колумбия, приветствую тебя, мать свободы. Тебе было дано никогда не обагрить рук в крови своего соседа...» – он испытывал раздраженное разочарование, обнаруживая пожирающий империализм доллара. Мисс Мак-Леод (которая мне об этом рассказала) он говорил:

– Значит, и Америка тоже... Значит, не она, а Китай или Россия выполнят эту миссию... (Он подразумевал осуществление двойной, объединенной миссии Запада и Востока.)

Обратно

[4] Цитированное письмо (1894 или 1895 года).

Обратно

[5] С первого своего путешествия он распорядился послать часть денег, полученных им за лекции, учреждению для вдов-индусок в Баранагоре. В его уме очень быстро создался план привезти в Индию западных воспитательниц, которые посвятили бы себя формированию в умственном отношении нового поколения индусских женщин.

Обратно

[6] «В отношении духовности американцы значительно ниже нас. Но их общество значительно выше нашего» (Письмо к ученикам в Мадрас).

Обратно

[7] В июне 1895 года, в Парке Тысячи островов, на реке св. Лаврентия, он, впервые в Америке, открыл группе самых избранных слушателей существование Рамакришны. А 24 февраля 1896 года, в Нью-Йорке, он закончил цикл лекций своей прекрасной речью «Мой учитель». Он все же отказывался ее напечатать; и когда, после его возвращения в Индию, по этому поводу выражали удивление, он отвечал с пламенным смирением:

«Я не позволил этого, потому что я совершил несправедливость по отношению к моему учителю. Мой учитель никогда-никогда не осуждал. Я же, когда говорил о нем, осудил американцев за культ доллара. В этот день я получил урок – я понял, что еще недостоин говорить о нем» (Воспоминания одного из учеников, напечатанные в «Vedanta Kesari» в январе-феврале 1923 года).

Обратно

[8] У меня в руках был один проспект рекламы, где Вивекананда изображается перед праздной аудиторией как «Один из гигантов трибуны» (One of the Giants of the Platform). Портрет его помещен в рамке из четырех надписей, объявляющих на весь мир, что он: «An Orator by Divine Right; – A Model Representative of his Race; – A Perfect Master of the English Language; – The Sensation of the World’s Fair Parliament». «Announcement» перечисляет все его моральные и физические достоинства, особенно физические, его манеру держаться, рост, цвет волос и одежды, – с отзывами тех, кто его видел, слышал, имел с ним дело; так можно рекламировать слона или какое-нибудь патентованное средство.

Обратно

[9] С тех пор он путешествовал один из города в город по приглашению того или иного общества, читая по двенадцати или даже четырнадцати лекций в неделю. В течение года он посетил все важнейшие города атлантического побережья до самого Миссисипи.

Обратно

[10] Sister Christine (скончавшаяся в марте 1930 года) любезно разрешила нам ознакомиться с «Неизданными воспоминаниями», которые ее индийские друзья в последнее время убедили ее написать. Мы почтительно благодарим ее за это.

Обратно

[11] Sister Christine, Неизданные воспоминания.

Обратно

[12] Параллельно он читал в Этической ассоциации в Бруклине другой ряд публичных лекций об индусской религии. Получаемый гонорар шел на уплату расходов по частным курсам.

Обратно

[13] Индия никогда не была монополистом этой внутренней дисциплины. Великие христианские мистики Запада знали и практиковали ее. Вивекананде это было известно, и он часто приводил их в качестве примера. Но одна только Индия сделала из этой практики точную науку, покоящуюся на целых веках экспериментирования и открытую для всех вне всяческой церкви.

Обратно

[14] Ср. в позднейших изданиях моей «Жизни Толстого» дополнительную главу: «Ответ Азии Толстому»: «Толстой читал Раджа-йогу Вивекананды, в нью-йоркском издании 1896 года, так же как и труд, посвященный Вивеканандой Рамакришне в посмертном издании 1905 года, Мадрас».

Обратно

[15] Об этом важном периоде Парка Тысячи островов Неизданные воспоминания Sister Christine дают сведения первостепенного значения.

Обратно

[16] Абхайянанде (осень 1895 года).

Обратно

[17] В начале его путешествий по Индии, в 1890 году, под бананом, на берегу ручья, он впал в экстаз, в котором ему в одном атоме открылась вся вселенная.

Обратно

[18] Им непрестанно вновь овладевало пламенное устремление к жизни на свободе: «Я стремлюсь одеться в лохмотья, обрить голову и спать под деревьями, питаться выпрошенной пищей...» (январь 1895 года).

Обратно

[19] Sister Christine набросала нам не без юмора портреты этих первых американских учеников, из которых многие в изрядной мере не оправдали ожиданий. Нужно особенно отметить шумную Марию-Луизу (которая приняла имя Абхайянанды), натурализованную француженку, хорошо известную в социалистических кругах Нью-Йорка; очень сложного и беспокойного Льва Лансберга (Крипананду), русского еврея по рождению, нью-йоркского журналиста, горячего и патетического; Стеллу, прежде артистку, которая чаяла найти в Раджа-йоге источник молодости; славного старого маленького доктора Уайта со своей кроткой и скромной Антигоной, мисс Рут Эллис. Оба они жаждали духовности. Затем ученики и друзья, наиболее близкие: мисс С. Е. Уолдо из Бруклина (позднее Sister Haridasi), которая сохранила нам в своей записи первые циклы лекций Вивекананды и которой он разрешил (весной 1896 года) учить теории и практике раджа-йоги; м-м Оле Булль, жена знаменитого норвежского артиста, друга Андерсена, который был одним из самых щедрых жертвователей на дело Вивекананды; мисс Жозефина Мак-Леод, воспоминаниям которой я многим обязан; м-р и мс-с Фрэнсис Леггетт, из Нью-Йорка; профессор Райт из Гарварда, который был другом, посланным ему судьбою при первом приезде Вивекананды в Америку.

Наконец, наиболее близкая его сердцу, молчаливая Мария у ног своего Мессии – мисс Гринстайдль (Sister Christine), которая сосредоточивалась и хранила в себе дух учителя, когда он громко говорил сам с собою...

В Гринекере, на берегу Мэна, в течение нескольких дней он, казалось, точно забывая о присутствии Христины, говорил один, ища свой путь, разбирал все проблемы жизни по очереди с разных точек зрения. И когда она робко выражала свое удивление по поводу противоречий в высказанных суждениях, он говорил:

– Разве вы не видите? Я думаю вслух.

Ибо внутренняя борьба, происходившая в Вивекананде, должна была быть излита им в словах, для себя одного.

Обратно

[20] Особенно важное значение имела лекция, прочтенная им в Гарварде, о философии Веданты и последовавшие за ней прения (25 марта 1896 года).

Обратно

[21] «Пришло время для пропаганды веры. Вера Риши должна быть динамической... После того, как она сосредоточивалась целые века, ей нужно выйти за свои пределы».

Обратно

[22] Отвлеченная адвайта должна стать живой и примешать свою поэзию к повседневной жизни. Нужно, чтобы из непроходимой чащи мифологии определились возможные, конкретные моральные очертания, а из сумасшедшего йогизма – научная и практическая психология...

Обратно

[23] Я могу прибавить, что, возвратившись в Индию, он вновь слишком живо почувствовал живую красоту мифов своего народа, чтобы пожертвовать ими ради заранее составленного плана крайнего упрощения, как он был, может быть, склонен в Америке, при соприкосновении с духом Запада. Задача с этого момента заключалась в том, чтобы, ни от чего не отказываясь, все примирить в гармонии.

Обратно