IX. Второе путешествие на Запад



Он предпринял второе путешествие на Запад, чтобы ознакомиться с учреждениями, которые были им основаны, и чтобы оживить их пламя. В этот раз он взял с собой самого ученого из своих братьев, Турьянанду[1], из высокой касты, добродетельной жизни и погруженного в изучение санскрита.

– Последний раз, – сказал он, – они видели воина. Теперь я хочу показать им брамина.

Он отправился[2] в совсем ином настроении, чем то, в котором ему предстояло вернуться: в своем исхудалом теле он нес огонь энергии, от него веяло духом действия и борьбы, и ему так противно было отсутствие силы в этом лишенном мужества народе, что на пароходе, в виду Корсики, он прославлял «Господа войны»[3].

Когда через полтора года он вернулся в Индию, он казался почти отрешенным от жизни и разочарованным в силе: на этот раз он под маской увидел жестокое лицо западного империализма и полные ненависти глаза его хищных птиц. Ему пришлось признать, что при первом своем путешествии он видел единственную мощь, организованность и внешнюю демократичность Америки и Европы. Теперь он видел дух наживы, алчность, божество – деньги, и его грандиозные ухищрения, его бешеную борьбу за господство. Он был способен отдать должное величию мощного сообщества...

«Но какое величие может быть у стаи волков?..»

«Жизнь Запада, – говорит один из свидетелей, – представлялась ему теперь адом...» Внешний блеск не обманывал его более. Он проник в скрытую трагедию, усталость под насильственной тратой энергии, глубокое страдание под гримом легкомыслия. Он скажет Ниведите:

«...Социальная жизнь Запада напоминает взрывы смеха: но под ними скрывается стон. Взрыв смеха переходит в рыдание. Живость, легкомыслие – лишь на поверхности. На деле душа Запада полна величайшего трагизма. Здесь (в Индии) внешность грустна и меланхолична, но под нею – беззаботность и веселье».

Каким образом ему явилось это пророческое прозрение? Когда и как, в то время как взор его падал лишь на кору дерева, он обнаружил червя, точившего сердцевину Запада в его полном блеске, приближающееся чудовище дней ненависти и агонии, лет войны и революции?[4] – Мы этого не знаем.

Дневник его путешествия велся очень поверхностно: с ним не было более Гудвина. За исключением одного-двух интимных писем, из которых самое лучшее – к мисс Мак-Леод из Аламеды, до нас, к сожалению, дошли только сведения о его передвижениях и об успехах его миссии.

Лишь ненадолго посетив Лондон, он отправляется в Соединенные Штаты, где проводит почти год. Там он встречается с Абхеданандой и находит в полном разгаре его работу в области ведантизма. Туда, в Кембридж, он назначает Турьянанду. Сам он задерживается в Калифорнии, климат которой дает ему несколько месяцев здоровья. Он читает там многочисленные лекции[5]. Он основывает новые ведические центры в Сан-Франциско, в Окленде, в Аламеде. Он получает в дар имение в полтораста арпанов среди лесов, в округе Санта-Клара, и создает там Ашрам, куда Турьянанда привлекает для монашеской жизни избранных учеников. Ниведита, которая к нему там присоединилась, говорит также в Нью-Йорке об идеалах индусских женщин и о древнем искусстве Индии. Маленькая группа последователей Рамакришны, хорошо подобранная, проявляет большую деятельность. Дело процветает. Идея распространяется.

Но вождь на три четверти уже не принадлежит этому миру. Тьма начинает окутывать дуб... Тьма ли это, или иной свет? Но это – уже не свет нашего солнца...

«Молитесь за меня, чтоб моя работа остановилась навсегда и чтоб моя душа вся целиком была поглощена Матерью! Нравственно мне очень, очень хорошо. Я чувствую отдых души, более чем тела. Битвы проиграны и выиграны. Я собрал в одно свои дела и жду великого Освободителя. Шива! Шива! Приведи мою Индию к другому берегу!.. Я опять тот юноша, который пил, очарованный, волшебные слова Рамакришны под баньяном Дакшинесвара. Вот моя истинная природа! Дела, деятельность, благотворительность – все это только привходящее... Теперь я слышу вновь его голос, этот давнишний голос, от которого трепещет моя душа. Узы порываются, любовь умирает, работа становится бесцветной. Волшебный блеск жизни («glamour») ушел. Теперь только голос учителя призывает: «Пусть мертвые хоронят мертвых! Иди! Следуй за мною!..»

– «Я иду, Господь, мой возлюбленный, я иду!.. Нирвана передо мною... Этот Океан мира, без единой волны, без дуновения... Я счастлив, что родился, счастлив, что страдал, счастлив, что заблуждался, счастлив, что возвращаюсь к покою... Я не оставил никого, кто был бы привязан ко мне, я сам ни к кому не привязался. Прежний человек ушел навсегда. Руководитель, гуру, вождь исчез...»

В этом чудесном климате, под золотым солнцем Калифорнии, среди тропической растительности, его атлетическая воля сдает, его усталое существо растворяется в мечте, тело и душа разрешают себе плыть по воле волн...

«Я не смею даже оставить какой-нибудь след своими ногами или руками, чтоб не оскорбить дивное молчание, – признак полной иллюзии. За моей работой скрывалось честолюбие. За моей любовью – индивидуализм. За моей чистотой – страх. За моим призванием вождя – жажда повелевать. Теперь они исчезают, и я отдаюсь течению... Я иду, Мать, иду в тепло твоего лона, я иду, я поплыву повсюду, куда ты увлечешь меня, в Безмолвие, в страну чудесного. Я иду как зритель, не как действующее лицо. О! Это спокойствие!.. Мои мысли как бы исходят из бесконечных далей, из глубины моего сердца. Они кажутся далеким шепотом, и над всем господствует мир. Мир, кроткий мир, подобный тому, которым наслаждаешься перед тем, как засыпаешь, когда все, что видишь, все, что слышишь, похоже на тени, – без страха, без любви, без волнения... Я иду, Господь! Мир есть. Ни прекрасный, ни безобразный. Чувства – без волнений. О! Это блаженство!.. Все вещи благи и прекрасны, ибо они утратили свою относительность. И мое тело – прежде всего... ОМ... О, это существование...»[6]

Стрела еще летит, уносимая приобретенным движением, но она близится к мертвой точке, где, как она знает, ей суждено упасть... Сладость этого мгновения – «предшествующего сну» – падению – когда тиранический порыв толкающей его судьбы исчерпан; и она парит в воздухе, освобожденная сразу и от лука и от цели...

Стрела Вивекананды заканчивает свой путь. Она перелетает океан 20 июля 1900 года. Он отправляется в Париж, куда его пригласили на конгресс истории религии, собравшийся по случаю Всемирной выставки. Здесь уже дело идет не о Парламенте религий, как в Чикаго. Католическая церковь наложила на него свой запрет. Это – конгресс чисто исторический и научный. На той стадии освобождения, к которой пришла жизнь Вивекананды, его интеллектуальный интерес может найти себе здесь пищу, – но не его истинная страсть, не его существо в его целом. Комитет Конгресса поручает ему осветить вопрос, исходит ли ведическая религия из культа Природы. Он спорит с Оппертом. Он говорит о «Ведах, общей основе индуизма и буддизма». Он поддерживает приоритет Кришны и Гиты над буддизмом и отвергает положение об эллинистическом влиянии на драму, литературу и науки Индии.

Но бoльшая часть его времени отдана французской культуре. Он поражен социальным и интеллектуальным значением Парижа. В статье, предназначенной для Индии[7], он говорит, что «Париж – центр и исток европейской культуры», что здесь сложились этика и общественность Запада, что его университет – образец всех других университетов, что «Париж – очаг свободы, и он влил новую жизнь в Европу».

Он проводит некоторое время в Ланнионе, у своего друга, г-жи Оле Булль, встречается там вновь с Sister Nivedita[8]. В день св. Михаила он поднимается на Гору св. Михаила. Его все время поражают черты сходства между индуизмом и римско-католической религией[9].

Он и вообще находит в расах Европы в различной степени примесь азиатской крови. Не находя коренной разницы между Европой и Азией, он убежден, что всякий более глубокий контакт Европы с Азией должен роковым образом привести к возрождению Европы, которая возобновляет свои жизненные запасы, черпая в духовных источниках Востока.

Можно пожалеть, что такому проницательному наблюдателю моральной жизни Запада достались в Париже, в качестве спутников и ежедневных истолкователей французского духа, по-видимому, только отец Гиацинт и Жюль Буа[10].

24 октября он возвращается на Восток через Вену и Константинополь[11]. Но после Парижа ни один город не интересует его более. Относительно Австрии он мимоходом обронил следующие замечательные слова: он сказал, что «если Турция – больной человек, то она – больная женщина Европы». Европа его отталкивает и утомляет. Он чутьем предвидит войну. Слышен особый запах: «Европа, – говорит он, – обширный военный лагерь».

Хотя он несколько задержался на берегах Босфора, в беседах с монахами суфиями, затем в Греции среди воспоминаний Афин и Элевзина, наконец, в каирском музее, – он все более и более отрывается от внешних вещей. Он уходит в размышление. Ниведита говорит, что последние месяцы на Западе он подчас производил впечатление человека равнодушного ко всему окружающему. В Египте он говорит, «что ему кажется, будто он переворачивает последнюю страницу опыта...».

Внезапно он слышит повелительный призыв вернуться. Не медля более ни одного дня, он садится на первый пароход и один возвращается в Индию[12]. Он несет свое тело на костер.


Перейти > Следующая часть

Перейти > Содержание


Примечания


[1] Так же, как и Ниведиту.

Обратно

[2] 2 июня 1899 года из Калькутты, через Мадрас, Коломбо, Аден, Неаполь, Марсель. 31 июля он был в Лондоне. 16 августа он выезжает из Глазго в Нью-Йорк. Он остается в Соединенных Штатах до 20 июля 1900 года, живя преимущественно в Калифорнии. С 1 августа по 24 октября он живет во Франции, в Париже и в Бретани. Затем через Вену, Балканы, Константинополь, Грецию, Египет он направился в Индию, куда прибыл в начале декабря 1900 года.

Обратно

[3] Он говорит также об энергии Робеспьера. Он весь полон эпопеей Европы и ее историей. Перед Гибралтаром его воображение рисует ему на пляже галопирующих мавританских лошадок и великое нашествие арабов, совершающих высадку.

Обратно

[4] Sister Christine сообщила нам недавно в своих неизданных воспоминаниях, что во время первого своего путешествия в 1895 году Вивекананда заметил трагедию Запада.

«Европа на краю вулкана. Если огонь не будет потушен потоком духовности, она взлетит на воздух».

Sister Christine передает нам и другие изумительные слова, полные пророческой интуиции:

«Два года назад (т. е. в 1896 году) он мне сказал: Грядущий переворот, который должен начать новую эру, придет из России или из Китая. Я не могу еще сказать точно, но это будет одна из этих двух стран».

И еще:

"Мир переживает третью эпоху: он – под владычеством вайшия (купец, третье сословие). Четвертой эпохой будет эпоха шудры (пролетария).

Обратно

[5] А именно: в Пасадене – о «Христе-мессии», в Лос-Анджелесе – о «Прикладной психологии», в Сан-Франциско – об «Идеале вселенской религии», о «Гите», в других городах Калифорнии – о «Миссии Будды, Христа, Кришны», о «Науках и искусствах в Индии», о «Власти разума»... К несчастью, многие из этих лекций были утрачены. Не нашлось второго Гудвина, который бы их записал.

Обратно

[6] Письмо к мисс Мак-Леод, 18 апреля 1900 года, Аламеда.

Обратно

[7] Восток и Запад.

Обратно

[8] Ниведита вскоре после этого отправилась в Англию для переговоров о положении индусских женщин. Вивекананда, благословляя ее перед отъездом, сказал ей следующие, полные силы слова: «Если я создал вас – погибните! Но если вас создала Мать – живите!»

Обратно

[9] Он любит говорить, что «христианство не чуждо индусскому духу».

Обратно

[10] Но он встретил в Париже Патрика Геддса и своего великого соотечественника, биолога Джагадиса Чандер Боза, талант которого он чтил и защищал против всех. Он встретил также этого странного человека – Хирама Максима,[Изобретатель пулемета. – Прим. перев.] чье имя связано с орудием истребления, но который стоил больше, чем его смертоубийственная слава, ненавистная ему самому. Он был большим знатоком Китая и Индии.

Обратно

[11]

Обратно

[12]

Обратно