11. В.Л. Андрееву[*1]

<25 августа — 6 сентября 1930>

Милый брат!
Послание это — исключительно литературное.
По порядку.
О «вольных» и «классических» размерах.
Форма диктуется заданием. Поэтому ни в каком случае нельзя осуждать ни того, ни другого принципа, ни «классического», ни вольного. Можно лишь говорить о конкретностях и частностях. Напр<имер>: тому или иному заданию не свойственна ни монументальная четкость ямба, ни мечтательная напевность дактиля; сама тема диктует: рваный стих.
Можешь ли ты представить себе «Двенадцать» написанными с первой до последней строки, скажем, анапестом? — Абсурд. — Или «Демона», вздернутого на дыбу «советских октав» Сельвинского? — Абсурд. У Демона затрещат суставы, порвутся сухожилия, и тем дело и кончится: вместо Демона получится мешок костей.
И утверждаю: тема Революции, как и всех вихревых движений, имеющих к тому же и движение обратное (тут А опережает Б, В отстает от Б, а Г движется назад) — ни в коем случае не может быть втиснута ни в ямб, ни вообще в какой бы то ни было «метр».
Но, с другой стороны, столь же неправильно было бы пытаться дать напряженную боль и мощь массового движения, сметающего все преграды и все рубежи, в расслабленно-лирических вольных стихах с их развинченными суставами. Вольный стих — явление декаданса, и, напр<имер>, в моей поэме он будет фигурировать именно в этой роли.
Что же касается основных ритмов моей поэмы—это ни классический стих, ни вольный размер. Менее всего он — вольный: он подчинен железным законам. Не может иметь места в нем ни внезапное выпадение слога, ни — ничем не мотивированное прибавление такового, ни уменьшение или увеличение количества ударов. Например, может ли быть назван вольным следующий ритм:
Схема:

 – / – / – /– –
                      –/
                           /
                               /

и т.д. — 16 строк — строфа. Это — костяк.
Облеченный же плотью, он выглядит так:

Мятеж туманит головы.
                                С костром
                                            схож
                                                  луг.
   Вперед! Пылают головни.
                                Разбой.
                                        Дрожь
                                               рук.
   Крепчает темень черная
                                В груди.
                                        Злой
                                             ветр
   Коряжник выкорчевывает,
                                дик,
                                     как
                                          вепрь...

Мотив стихийного разбоя (разгром усадеб, партизанщина, зеленые) с несколько плясовым оттенком. (За ритм этот готов стоять до гробовой доски.) Согласись, что тут «вольный стих» и не ночевал. Ты можешь оспаривать другое: подбор слов, звучание, образы — одним словом, воплощение, а не идею. И тут я уже не буду так тверд в отстаивании своих стихов.
Теперь относительно того, что прислал ты.
Все остальные стихотворения совершенно затмевает «Сальери»[1]. Должен сказать прямо, что вещь — превосходна. Ритм прост и вместе с этим совершенно адекватен идее. Образы сильны. И в воплощении, и даже просто в том факте, что у тебя появилась эта идея — уже есть зрелость. Продумано и умно.

                 Я умер. Я глух. Я нем.
                    Я страшной мудростью стар.

                                     А. Коваленский


Относится это не столько к тебе, сколько к твоему «Сальери». Надеюсь, что ты сам подпишешься не подо всем, что он у тебя говорит.
Но — есть у меня и замечания. Протест против отдельных слов, иногда фраз.
Прежде всего — «музыки венценосный бред». По-моему, это — громкие слова, не рождающие решительно никакого образа.
2) «...звезда с звездой боролась...» плохо звучит. Совершенно то же неблагозвучие допустил однажды даже Лермонтов (и звезда сзвездою говорит).
3) «...железных формул плен, броня...» Великолепное четверостишие и вдруг — плен, слово, вставленное, как мне кажется, единственно затем, чтобы заткнуть дыру. Ибо слова «плен» и «броня», стоящие рядом, являются ненужным повторением, как бы комментарием от автора для непонятливого читателя.
4) Внушает сомнение и троекратное повторение слова «слепая», так же как и упорное повторение архаического «музык». Не сомневаюсь, что это сделано с целью, но с какой?
5) «...тугоухи глыбы мрака...» Слово «тугоухи» — не знаю, может быть, только для меня — страшный прозаизм; оно напоминает почему-то грибоедовского князя Тугоуховского[2].
Вот и все. Остальное — блестяще. Особенно некоторые места.


Разъяв, как яблоко, любовь,
Я миром брезгую...


Все четверостишие «Смерть пролила святую чашу...». И многое другое, особенно же — бесподобный конец:

Я никогда не отдохну —
На что рабовладельцу отдых?


Как ты додумался до таких вещей? Это необычайно. Тут есть от «Его Высочества...»:

...Да, ты прав: ты меня создал,
Но и сам в моем плену!


И:


Я убил тебя при дороге.
Стынь, сердце мое, — стынь.
Одинокие в степь дроги
Потащила звезда-полынь...


Не знаю, улавливаешь ли ты общий корень.
(продолжение следует)

Что касается меня, то вот что еще скажу тебе в объяснение: до 28-го года я чрезвычайно пренебрежительно относился к форме своих вещей. Теперь же — неизбежная антитеза. Конечно, сейчас я перегибаю палку в другую сторону — всевозможные формальные изыски. Но не сомневаюсь, что это — только период, который сменится синтетическим. Когда именно это произойдет — разумеется, одному Богу известно.
Поэму сейчас не пишу: живу в глуши, в маленьком городишке Трубчевске, на реке Десне. Красота тут сказочная, и я только смотрю и слушаю. Очень далеко гуляю один. Жара, я черен как уголь. Был на лесных озерах, куда еще прилетают лебеди.
Тут безграничный простор, целая страна развертывается у ног. И когда идешь — невозможно остановиться: версту за верстой, и в конце концов уходишь так далеко, что обратно едва доползаешь, уже к ночи.
Ты просишь прислать книги. Как только вернусь в Москву (через месяц) — вышлю Сельвинского «Пушторг» или «Записки поэта»[3], если они еще не распроданы. Слышал ли ты что-нибудь о нем? Хотя поэзия не ступала на эти страницы даже большим пальцем правой ноги, — все же этот «поэт» — самое значительное, на мой взгляд, явление нашей литературы за последние несколько лет. Он чрезвычайно остроумен, и если разъять слово — то и остр, и умен (по-настоящему).
Он считает себя учеником школы Пастернака, но надо отдать ему честь, отнюдь не Пастернак. Кстати: твоей любви к Пастернаку[4] не разделяю. Мне в оба уха напели, что это гениальный поэт, — но я, как ни бился, сумел отыскать в его книгах всего лишь несколько неплохих строф. Вероятно, я его просто не понимаю. Но мне претит это косноязычие, возводимое в принцип. Он неуклюж и немилосердно режет ухо. Но талантлив—несомненно, и жаль, что заживо укладывает себя в гроб всяческих конструкций.
Кроме Сельвинского, еще рекомендую: Чапыгина, роман «Разин Степан»[5] — первый роман о России, заслуживающий названия «исторического»; Тынянов, «Смерть Вазир-Мухтара» — блестящий роман о Грибоедове и — «Кюхля» о Кюхельбекере[6]. Писатель очень культурный, что ставит его выше огромного большинства наших литераторов, которые, не в обиду им будет сказано, при всей своей революционности, обладают, однако, куриным кругозором. Даже Шолохов — несомненный талант (читал его «Тихий Дон»?)[7], но ведь интеллектуально это ребенок.
В последнее время у нас наблюдается острый интерес к Хлебникову. Появилось наконец 1-е собрание его сочинений[8], и среди поэтов циркулирует слух, что это — гений, которого в свое время проглядели. Не думаю, конечно, что гений, но черты гениальности — есть. Поэт, интересный исключительно — но главным образом своими любопытнейшими экспериментами и исканиями.
К сожалению, все эти книги, вероятно, распроданы. Сам я, увлеченный составлением библиотеки классиков, не успел их приобрести и теперь боюсь оказаться в дурацком положении.


25 авг<уста>


От последних твоих стихов имею добавить вот еще что.
В «Морской звезде»[9] — хорошее начало, но испорченный конец. Испорчен же он, во-первых, рифмовкой, странной для белых стихов и начатой с середины, с совершенно произвольно выбранного пункта; во-вторых — зарей; я не понимаю, что ты хотел ею выразить; нехорошо также выражение «и вдруг» — чрезвычайно прозаическое вообще, не только здесь. (Пишу бессвязно и топорно — жара, и голова плохо работает.)
Стихотв<орение> «В молчание, как в воду, погрузясь...»[10] меня удовлетворило бы, если б не тормозящие ритм и заставляющие спотыкаться удлинения некоторых строк, преимущественно вторых строк четверостиший. Без этого стихотворение было бы, мне кажется, стройнее, музыкальнее и выразительнее.
«Труд»[11] меня оставил совершенно холодным — мысль его основную я не уловил, формально он тоже представляется мне «далеким от совершенства» и уж во всяком случае не идущим ни в какое сравнение с «Сальери».
В «Целостен мир...»[12] все благополучно до «синего гранита». Дальше — меня удивила мало свойственная тебе слабость стиха («Мы погибаем, а мачты скрипят, Мы погибаем, а звезды горят...»). Между прочим, я не понял, почему «льстивого» рая?
Должен еще поставить тебе в вину слишком легкомысленное обращение с рифмой. Конечно, можно оспаривать то положение, что глагольные рифмы, а также рифмы на «ой» (т.е. только на 2 звука) сейчас уже неприемлемы; но все же мне кажется, что если одна из обязанностей поэта — изыскивать новые формы, адекватные новому наполнению, формы, впечатляющие нового читателя, — то нельзя употреблять такие рифмы, как роз—мороз, тебя—любя, окон—локон, снеговая—густая, день—тень, лазурный—бурный и т.д. с тем постоянством, возводимым в принцип, как это делаешь ты. Это относится также и к «Сальери», хотя в меньшей степени.
Есть еще у тебя одно стихотворение, родившее во мне большой отзвук, но о нем мне трудно писать. Видишь, хоть критик я и очень скверный (во мне этого дара — увы — нет), но разбранил тебя здорово. Буду рад, если ты будешь так же беспощаден ко мне (как поэту).
Ты просил прислать стихов — но это дело отнюдь не легкое. За этот год их почти нет. Кстати, стихотв<орение>, посланное мною в прошлом письме, отнюдь не является кубиком в мозаичной картине, ведь оно не принадлежит к какому-либо циклу: это обычное лирическое стихотворение, замкнутое в себе. Для моих настроений и ощущений настоящего времени оно, действительно, характерно, но своего эмоционального продолжения в плоскости поэзии (неуклюжая фраза) оно пока что не имеет.

(окончание следует)



1. Рылееву
(из цикла «Русскому поэту»)
Вечера мгла седая
По сумрачной шла Неве,
К травам острова Голодая,
К мертвой моей голове.
Несмыкающимися очами
Я смотрел — через смертный сон —
Как взвивает трехцветное знамя
Петропавловский бастион.
Долгим саваном ночи белой
Петербург укрыла заря,
И раскачивал хладное тело
Ветер Северного Царя.
март 1929
2. * * *
Близятся осени дни, по ночам холодеют туманы.
Скоро на голых лугах песни затянет пурга,
Злаки падут под серп, заклубится поток Эридана*
,
Стикса загробного лед жизни скует берега.
Кончено лето души. Из долин надвигается стужа.
Белые хлопья кружат, шагом ночей взметены...
Чье же возникнет лицо из осыпанных инеем кружев,
Шествие чье озарит луч заходящей луны?
авг. 1929

* На всякий случай, если тебе неизвестно: Эридан — осеннее созвездие — в форме извивающегося потока, утекающее за южный горизонт— Flusus Еridanus. По-видимому, в мифах некоторых греко-македонских племен отождествлялся со Стиксом.

3. Вот еще стихотворение, очень дикое и не понятое пока еще н (что и не удивительно).


* * *
Я неизбежен, как рок.
Слышишь хохот окрест?
Это я мчусь за тобой
По пастбищам и лесам
И сам уложу тебя в гроб,
Сам засыплю землей,
Сам воздвигну твой крест
К плачущим небесам.
Если же запоешь —
Там, под землей, в гробу —
Я к земле припаду,
Я притаюсь, не дыша.
Не разорвать узду;
Не обмануть судьбу;
Мерно вонзит нож
В сердце свое душа.
Плачешь, дитя? Плачь!
Немы мои уста,
Я у креста простерт,
Я не уйду — прочь;
Наш бессмертен палач,
Имя его — нищета.
Я именем этим — горд.
Хлынь же в меня — ночь!
март 1930
* * *
— Обманул меня!.. Вышвырнул!..
Звать своей — не посмел!.. —
...В белом облаке вишенья
Легкий день догорел.
— За тебя ли мне ратовать!
И сама чуть жива!.. —
...Над садами Саратова
Синева... синева...
— Ночью летней, недолгою,
Долго ль плакаться мне?!.. —
...Над туманною Волгою
Тишина, как во сне.
— Я приду! — Обожди меня!
Выйди сам на межу!
Я заветного имени
Никому не скажу!
За изменами, распрями —
Только ты! Только ты! —
Долго тянутся в Астрахань
За плотами плоты...
И журчит говорливая
У обрыва — волна...
— Не прощу тебе, милый мой,
Никогда, никогда.

Сегодня — ни мало ни много — 6 сентября. До сих пор не мог докончить и отослать письма по той причине, что у меня не было с собой твоего адреса, и только сегодня мама его прислала из Москвы.
Мои стихи, приведенные здесь, — для меня самого не имеют уже никакого значения: те переживания и настроения уже изжиты, формально же эти вирши очень невысоки. Даже поэма «Красная Москва», написанная в 28-м году[13] и тоже очень несовершенная, все же интересней (не только по моему, но и по общему суждению). На поэму же, которую пишу сейчас, возлагаю — как я уже писал — большие надежды[14]. Теперь уже несколько дней льет дождь и холод стоит собачий, и я с превеликим энтузиазмом сел за письменный стол. Думаю на протяжении сентября закончить первую часть (вероятно, строк около 600) и тогда пришлю тебе.
Если есть у тебя возможность, очень, очень прошу тебя: пришли мне твою трилогию[15] , особенно 2-ю часть (кот<орую> ты считаешь наилучшей). Мне это не только интересно, но очень важно. Пожалуйста, пришли! И вот еще просьба — книжная: нельзя ли достать у вас там Вячеслава Иванова что бы то ни было (если нет какого-нибудь собрания сочинений)? Здесь он стал величайшей редкостью и стоит бешеных денег. Если б тебе удалось его добыть — очень прошу, пришли: это один из моих любимейших поэтов[16], и я по-настоящему страдаю, не имея его постоянно под рукой.
Мандельштама я знаю скверно — его тоже очень трудно достать — как и Ин. Анненского, которого я безрезультатно ищу вот уже 1½ года. Вообще же, если хочешь знать наконец определенно, то ставлю точку над i: учителя мои и старинная и нержавеющая любовь — символисты, в первую голову — Блок <...>[17]


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: Звезда. 2000. № 3.

Обратно

1

«Сальери». См.: Андреев В. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Веrkеlеу Slаviс Sреcialists, Оаkland, 1995. Т. 1. С. 248.

Обратно

2

Действующее лицо «Горя от ума» (1822–1824) А.С. Грибоедова, князь Тугоуховский изъясняется в комедии преимущественно междометиями: «А-хм! Эхм» и т. п. (см.: Д. 3. Явл. 20).

Обратно

3

См.: Сельвинский И. Пушторг. М.; Л.: Гиз, 1929; Записки поэта. М.; Л.: Гиз, 1928.

Обратно

4

«В семье Черновых-Андреевых царил культ поэзии Пастернака, с которым Вадим Андреев познакомился в 1922 г. в Берлине» (примеч. О. Карлайль-Андреевой и А. Богданова). Позднее высоко отзывался о поэзии Б.Л. Пастернака и Д.Л. Андреев.

Обратно

5

См.: Чапыгин А. Разин Степан. Ч. 1-3. М.: Круг, 1926–1927.

6

См.: ТыняновЮ. Смерть Вазир-Мухтара. М.; Л.: Гиз, 1929; Кюхля. 2-е изд. М.; Л.: Гиз, 1927.

Обратно

7

К этому времени были опубликованы тт. 1, 2 и частично 3 (Октябрь. 1929. №3) романа М.А. Шолохова «Тихий Дон».

Обратно

8

См.: Собрание произведений Велимира Хлебникова. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1928–1933; к тому времени вышли тт. 1 (1928), 2 и 4 (1930).

Обратно

9

О каком стихотворении идет речь, установить не удалось.

Обратно

10

См.: Андреев В. Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 22.

Обратно

11

Вероятно, имеется в виду трехчастное стихотворение «После смерти». См.: Андреев В. Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 241.

Обратно

12

См.: Андреев В. Стихотворения и поэмы. Т. 1. С. 243.

Обратно

13

Поэма, как и многие другие ранние произведения Д.Л. Андреева, погибла, уничтоженная органами МГБ.

Обратно

14

Несохранившаяся поэма «Солнцеворот».

Обратно

15

Поэтические книги В.И. Иванова в СССР не издавались с 1919 по 1976 г., а за рубежом вышли мелопея «Человек» (Париж, 1939) и книга стихов «Свет вечерний» (Оксфорд, 1962).

Обратно

16

«В семье Вадима Андреева Мандельштам был одним из самых любимых и почитаемых поэтов; Ольге Викторовне Андреевой принадлежат переводы его сборников “Камень” (1913) и “Tristiа” (1922) на французский язык» (примеч. О. Карлайль-Андреевой и А. Богданова). Имя О.Э. Мандельштама упоминается в РМ.

Обратно

17

Окончание письма не сохранилось.

Обратно