112. Р.С. Гудзенко[*1]

1 октября 1958

Дорогой Родион Степанович,
долгая пауза в письмах с моей стороны была вызвана обострением стенокардии, длящимся уже полтора месяца. При этом нам несколько раз приходилось менять местожительство, что в лежачем положении — не так-то просто. Даже проделали основательное путешествие Москва — Кубань[1]. Здесь, в одном из Домов творчества художников, у Аллы Ал<ександровны> — путевка, у меня — курсовка. Но жить в этом доме оказалось невозможно; неумолчное радио, по вечерам — баян, — словом, условия, несовместимые с лит<ературной> работой. В конце концов поселились на горе над городком Горячий Ключ[2], напоминающим отчасти станицу, отчасти курорт. Здесь воздух чище и суше, меньше вредных для сердечника испарений сероводорода, стелящихся по долинам.
К сожалению, к букету моих недугов присоединилось еще одно прелестное заболевание: астматический бронхит, не дающий нормально дышать и спать. Скучно было бы перечислять все средства, применявшиеся в борьбе с этим злом, и все перипетии этой борьбы. Измаялся я здорово, да и А<лла> А<лександровна>, на которую ложится вся тяжесть ухода, не меньше. И все же организм каким-то образом приспосабливается: живет на половинном дыхании. Конечно, при этом нельзя ни ходить, ни по-настоящему работать. Но настоящая беда в том, [что] существовать, махнув рукой на свою работу, я не имею никакого права. Мне нельзя умирать, не закончив хотя двух частей моей работы[3]. Ведь я располагаю таким худож<ественным> материалом, которого нет больше ни у кого, и это накладывает определенные обязательства. Если ничего катастрофического не случится, I часть я закончу совсем скоро, но для второй требуется еще год жизни в состоянии не худшем, чем теперь. Третья часть потребовала бы тоже года или полутора. Поэтому приходится гнать, если к тому есть хоть малейшая физическая возможность.
В дни улучшения и хорошей погоды (а эти 2 явления находятся в тесной взаимосвязи) я лежу на топчане под яблоней (вот я сейчас так), любуюсь на дальние горы, одетые пожелтевшим лесом, и, сколько могу, стрекочу на машинке. Алла Ал<ександровна> в таких случаях пользуется моментом, чтобы убежать на этюды: ей нужно их сделать много для того, чтобы в Москве на их основе написать две-три картины к выставке «Советская Россия». Физическое состояние ее сейчас получше, но в психологическом отношении, как вы сами понимаете, все происходящие со мной ей дается нелегко. Сердце разрывается, на нее глядя. А что касается ухода, то никакая медсестра не могла бы сравниться с ней по этой части.
Галина Леонидовна, с которой мы оба очень подружились заочно (из писем ее видно, какой она чудеснейший человек), прислала нам две карточки Сашеньки. Ну, родной мой, поздравляем от всей души. Совершенно прелестный мальчишка. Явно похож на Вас, и теперь я могу представить себе еще ясней, чем раньше, что он значит в Вашей жизни. Короче говоря, если можно влюбиться в двухлетнего ребенка, то я влюбился. Хотел бы иметь такого.
Дорогой мой, хорошо понимаю Ваше душевное состояние. Больно, что в письме ничего не скажешь, ничем не согреешь. В устной беседе я мог бы, вероятно, привести некоторые доводы в противовес Вашим и, может быть, они несколько укрепили бы слабые ростки Ваших надежд. А пока могу только повторять еще и еще, что мы с Вами обязаны жить во что бы то ни стало, потому что нам как художникам есть что сказать и никто, кроме нас, этого не скажет. А это обязывает. Что касается интервала в творческой работе, то поверьте, я знаю по собственному опыту, какое это мучение, но только не придавайте этому такого значения, будто пропуск года или двух совершенно деквалифицируют художника и т.п. Знаю ряд противоположных примеров.
Когда мы бываем в Москве, Боря[4] довольно часто заглядывает к нам и всегда проявляет заботу и внимание. Всегда очень тепло говорим о Вас.
Все-таки не хочу распроститься с надеждой дожить до личных встреч с Вами. Ведь мы только начали сближаться и чувствовать друг друга. Впереди еще столько нерассказанного друг другу, столько такого, чем абсолютно необходимо поделиться.
Болезнь совершенно оторвала от общей художественной и литературной жизни. Впрочем, перед отъездом сюда Алла Ал<ександровна> успела побывать на выставке тех произведений живописи и скульптуры, которые отправлены обратно в Германию. Представьте, на нее наиболее глубокое впечатление произвела голова Афины — нос отбит и так далее, и тем не менее — потрясающий шедевр, идеальное выражение совершенно божественного образа, если хотите — идеальной соборной Души эллинского народа. К великому сожалению, я, как и Вы, хотя и по другой причине, не смог съездить на выставку.
Иногда читаю «Махабхарату» в хорошем переводе и с превосходными комментариями академика Соколова[5], (тираж — 1000 экземпляров). Ну, это нечто совсем уж потрясающее. Вчитаться трудно, после каждого второго слова лезешь в комментарий, но грандиозность концепции и философская глубина такова, что Гомер, Нибелунги, даже Эдда меркнут совершенно.
Ну, родной, крепко жму руку и целую. Жена шлет самый сердечный привет. Крепитесь, дорогой друг, не падайте духом.

Д. Андреев


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: Лепта. 1996. № 28. Автограф — архив Р.С. Гудзенко.

Обратно

1

Андреевы приехали в Дом творчества художников в Горячем Ключе Краснодарского края 20 августа.

Обратно

2

Из Дома творчества художников (ул. Школьная, д. 20) Андреевы переехали в небольшой домик, снятый у семьи Гречкиных (ул. Чапаева, д. 3).

Обратно

3

Здесь и далее имеются в виду РМ, которая была закончена в Горячем Ключе 12 октября 1958 г., РБ, оставшиеся незавершенными, и ЖМ.

Обратно

4

Чуков Б.В.

Обратно

5

См. примеч. 2 к п. 111.

Обратно