114. Б.В. Чукову[*1]

2 окт<ября> <19>58

Здравствуйте, дорогой Боря!
Вот и одолели мы наконец эту зловредную тысячу верст, надеясь хоть на благословенной Кубани вкусить радость голубого, открытого неба и теплого солнца. Надежды, увы, оправдались лишь отчасти. Погода неустойчивая и сумбурная, как и везде этим летом. Здесь, в Горячем Ключе, ночи очень холодные, утра сырые и туманные, а дни — как придется: то прелестные, безоблачные, безветренные дни золотой осени, то вдруг зарядит такое, что душа с телом расстается. Один раз она чуть не рассталась с ним и в самом деле. Ко всем моим недугам присоединился еще астматический бронхит, несколько дней совсем не дававший спать из-за состояния непрерывного удушья. Теперь организм приспособился к существованию на половинном дыхании, да и погода, слава Богу, изменилась к лучшему, а для меня это — почти все.
Сперва поселились мы в центре городка, около Дома художников, где питаемся. Но микроклимат этой долины, атмосфера коей отравляется испарениями серных источников, заставил нас перебраться на окраину. Живем теперь на горе, откуда открывается дивный вид на кавказские предгория и на долину, по которой стелется волокнами туман: издали он, конечно, не кажется зловредным.
Обитаем в чудесной маленькой квартирке, состоящей из комнаты, кухни и коридорчика, с отдельным входом. Электричество. Симпатичные хозяева. Обслуживание. Питание доставляют в готовом виде из Дома художников. Вообще, бытовые условия превосходные.
Если позволяет погода, я большую часть дня провожу лежа на топчане под яблоней и стрекочу на машинке. Алла Ал<ександровна> делит свое время между работами над этюдами с натуры, на основе которых зимой в Москве будет писать картины для выставки, и — уходом за мной — занятием, к сожалению, весьма трудоемким, поскольку она и делает уколы, и ставит банки и горчичники, и кормит меня лекарствами, и бегает за врачом, и моет посуду... и т.д.
Если не случится никакой катастрофы, недели через 2–3 я закончу одну большущую часть своей работы[1]. Пока успел привести в порядок еще одну вещь для «Рус<ских> Б<огов>»[2]. — Пользуюсь малейшим улучшением в состоянии здоровья, гоню изо всех сил. Ради экономии времени приходится почти отказываться от чтения.
Просьба: если вы еще не начали фотографирования, о котором говорили — повремените. Дело в том, что необходимы некоторые добавления (они уже сделаны)[3].
Перебрались ли Вы и Ваши в город? Как их самочувствие, физическое и душевное?
Есть ли что-нибудь новое о Родионе и Валерии[4]? Какие события или происшествия имели место в Вашей жизни за этот месяц?
Будем очень рады и благодарны, если Вы найдете возможность черкнуть нам письмецо по адресу: Горячий Ключ Краснодарского края, Школьная ул., д. 20, Дом творчества художников, мне.
Сколько времени пробудем здесь—сами еще не знаем. Октябрь—во всяком случае пробудем. Дальнейшее зависит и от погоды, и от здоровья, и от того, будет ли нам где бросить якорь в Москве. Между прочим, если случайно услышите от кого-ниб<удь> о сдающейся комнате, украшенной телефоном и расположенной не слишком уж далеко, то позвоните, пожалуйста, Юлии Гавриловне (маме Аллы Ал<ександровны>) и сообщите ей. С подобной просьбой обращаемся ко всем друзьям в Москве.
Алла шлет сердечный привет.
Крепко жму руку и желаю удач во всех сферах жизни.

Д. Андреев


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: СС, 3, 2. Автограф — архив Б.В. Чукова.

Обратно

1

Имеется в виду РМ.

Обратно

2

Речь идет о поэме «Изнанка мира» (1, 180).

Обратно

3

Имеется в виду фоторепродуцирование цикла «Предварения» из РБ. (Сообщено Б.В. Чуковым.)

4

О Р.С. Гудзенко см. выше. Слушкин В.И. вместе с Д.Л. Андреевым проходил экспертизу в Институте судебной психиатрии им. В.П. Сербского; подробных сведений о нем разыскать не удалось. До ареста учился, по свидетельству Б.В. Чукова, на 4-м курсе института в Ульяновске. Известно, что Д.Л. Андреев после освобождения послал матери В.И. Слушкина деньги, чтобы та смогла приехать на свидание с сыном. В письме к А.А. Андреевой в 1959 г. Слушкин, узнавший о смерти поэта, писал: «...потеря человека, перед которым я искренне восхищался, единственной духовной личности, которая понимала меня, — огромная потеря. Даниил Леонидович много сделал для меня, для моей души, особенно в дни совместного пребывания, помог мне приобрести уверенность в свои силы, поэтому мне он дорог <...> как близкий человек, перед которым мне не стыдно было и исповедаться! <...>... его жизнь — подвиг».

Обратно