121. А.М. Грузинской[*1]

31 окт<ября> <19>58

Тетя Шуринька, родная,
до чего Вы меня обрадовали и тронули своим письмом! Зная состояние Ваших глаз, я, конечно, не надеялся на то, что Вы сможете писать, и мое письмо Вам было послано не ради получения ответа, а только в качестве знака, доказываюшего, что я Вас все время помню.
Само собой разумеется, Ваше письмо я разобрал все и безо всякого труда. Дорого оно мне, сверх всего, еще и тем, что его написала та самая рука, которая когда-то водила моей рукой, обучая меня начаткам письменности. Это было 46 лет назад.
Восхищаюсь Вашей силой духа и свежестью чувств — всем тем, что позволяет Вам так мужественно и достойно нести бремя лет и недугов. Дай Бог, чтобы эти душевные силы не покидали Вас до конца и чтобы самый этот конец был еще не близок.
Хотя мне еще только 52, но к своему концу я приближаюсь, кажется, довольно энергичными темпами. Во всяком случае здесь, в Горячем Ключе, было уже 3 случая, когда окружающие и я сам думали, что мои дни и часы сочтены. Однако сочетаниями весьма сильных средств — инъекциями эуфиллина, строфантина, пантопона и адреналина — я был возвращен к жизни и даже, как это ни парадоксально, к литературной работе. Этим воскресением из мертвых я обязан, конечно, Алле, проявившей невероятную энергию, находчивость и решительность, а главное — любовь. Сыграло свою положительную роль, мне кажется, еще и то, что для окончания работы, ради которой я существую на свете, необходимо еще минимум два года. Сознание этого приводит волю к жизни в состояние крайнего напряжения, если жизни угрожает серьезная опасность.
Срок нашего пребывания здесь приходится сократить. К 15 ноября, если опять не случится внезапного ухудшения, надеемся добраться до Москвы, причем, возможно, что прямо с вокзала я отправлюсь ложиться в Институт терапии — хорошую, сравнительно, больницу, где я лежал уже два раза. Мой тесть уже говорил с моими врачами, и, кажется, место будет зарезервировано за мной.
Конечно, моя болезнь сильно и очень печально отразилась на ходе Аллиных живописных работ. Урывками, непостижимо как и когда, она ухитрилась сделать десятка два этюдов с натуры, а в дурную погоду работает над большими холстами, которые в январе обязана представить на соответствующую комиссию. Ясно, что страх за меня и чрезвычайно трудоемкий уход за мной не способствуют успешности этой работы. Да и физически она чувствует себя значительно хуже, чем в первые дни по приезде сюда. Опять температура, слабость, скверный сон и разнообразные боли. Расстройство желез внутренней секреции плюс полиневрит. Золотая осень кончилась наконец и здесь. Сады и леса облетели. Несколько дней стояла ужасная погода. Сейчас опять прояснилось, ветер улегся, по утрам трава покрыта инеем, днем 5–7 градусов тепла. По радио обещают потепление.
Прочитал я тут интересную вещь — «Признания авантюриста Феликса Круля» Томаса Манна. Написано просто великолепно. И хотя образ героя довольно-таки антипатичен, но кончаешь книгу с сожалением, тем более что смерть не дала автору довести свой замысел до конца и роман обрывается почти на полуслове.
Что касается вопроса о том, где мы будем жить в Москве, то мы просили нескольких друзей и знакомых в случае если им станет известно о какой-нибудь комнате с телефоном и не выше 2 этажа, которую сдают, то чтобы они позвонили об этом моей теще — Юлии Гавриловне Бружес (К7-37-96) и поставили бы ее об этом в известность. Кажется, практически эта мера еще ни к чему не привела.
Ну вот, родная, каковы дела. Надеюсь, что в декабре, после Института терапии, окрепну настолько, что смогу появиться на Вашем горизонте.
Нежно обнимаю Вас и целую. Алла передает большой, большой привет.

Даниил


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: СС, 3, 2. Автограф — архив А.А. Андреевой.

Обратно