15. Е.Н. Рейнфельд[*1]

4 декабря 1933

Дорогая Женя, получил сегодня Ваше письмо за 1933 год, — и по-настоящему тронут Вашей памятью обо мне и дружеским расположением. Отвечаю тотчас же, т.к. сейчас я как раз свободен (вот уже 2 недели, как нет никакой работы).
Рад я очень за Вас, что все внешние тяжелые обстоятельства все-таки утряслись, и Вы не жалеете о своем переезде. Особенно же радуюсь тому, что Вы написали в конце письма. Ни на какие вопросы в этой области я, конечно, не имею ни малейших оснований (пр)ава), но если бы когда-нибудь Вы дали мне представление о тех красках, в какие может быть облечен этот легкий карандашный набросок (8-я страница Вашего письма), я принял бы это должным образом и очень ценил бы Ваше доверие. Разумеется, впрочем, что эти мои слова не должны и не могут быть похожи на какое бы то ни было напрашивание на откровенность. Написал я их именно потому, что знаю, что Вы так не поймете.

———————


С чего же начинать описание моей жизни? Пожалуй, лучше всего с внешнего.
Летом я никуда не выезжал, если не считать нескольких дней, проведенных у знакомых на даче. Вызвано это было тем, что издательство задержало мои деньги за книгу до сентября месяца. Я должен был бы поехать в Трубчевск, но на этот раз поездка эта ничем не напоминала бы partie de plaisir
(Увеселительная прогулка (фр.) - Примечание ред.)
прежних лет: она сулила мне только очень тяжелые переживания. Но их все равно не избежать — они закрутят меня в Ленинграде, куда я для этого съезжу при первой материальной возможности.
С февраля по июль я писал книгу — серию биографий ученых-изобретателей (для юношества), в которую вошли Архимед, Л. да Винчи, Паскаль, Эйлер, Даниил Бернулли, Фрэнсис (изобретатель турбин) и наш акад<емик> Жуковский. Это была довольно приятная работа, но под конец она мне здорово опротивела. Сейчас к книге подобрано уже большое количество (свыше 50) иллюстраций, и она находится в печати. На невыплаченную мне еще часть гонорара вот за эту-то самую книгу я и надеюсь съездить в Ленинград. Думаю, что будет это в январе—феврале.
Теперь я работаю по другой линии — по графической: делаю диаграммы, таблицы и пр<очую> чепуху. Если б такая работа была постоянно — больше нечего и желать было бы. Работаем мы обычно вдвоем с одним моим приятелем-художником[1] у меня в комнате. И благодаря механичности работы мы имеем возможность большую часть времени предаваться разговорам или же просто молчаливому размышлению (каждый о своем).
Лето явилось для меня переломным периодом во многих отношениях. Главное — я избегаю теперь строить метафизические и пр<очие> «системы».

(«Я числил числа, строил химеры,
И, выстроив, в них верил».)


По-видимому, эти умозрения имеют совершенно ничтожную ценность, ибо их можно создать n-ное количество—все одинаково логичные, одинаково недоказуемые и одинаково не выражающие истинного соотношения вещей, идей и сущностей в мире. Лично для меня более или менее достоверными являются сейчас лишь те положения, которые утверждаются одинаково всеми великими религиозными системами, — а таких положений очень немного... Остальное — дело сердца, интуиции, но не интеллекта. Жаль, что в этом году мне не удалось по-настоящему встретиться с природой — мне эти встречи чрезвычайно важны. Все-таки лучшим моментом в моей жизни была ночь в июле <19>31 года, проведенная у костра на плесах р<еки> Hepyссы[2] . Само собой, разумеется, я не претендую (Боже упаси!!) на космическое сознание, но пережитое в ту ночь было крошечным приближением — все-таки приближением — к нему (прорывом). Меня тогда охватило невыразимое благоговение, и не кровавым смятением, а великолепной, как звездное небо, гармонией стала вселенная. Я обращался к луне, быть может, с тем чувством, которое поднимало к ней сердца далеких древних народов. Все было в росе, все сверкало, поляны казались покрытыми блещущими тканями, и когда я снова вернулся и лег у костра, ветви ракит блистали, словно покрытые лаком. А дальше, за ними, уходили в божественной тишине таинственные, залитые синевой пространства, сверкающий луг, черная неизвестность опушек, песчаные отмели — днем желтые, а теперь голубые. Я лежал, то следя за ветвью, слабо колеблемой над моей головой жаром костра, то ловя скрывающуюся за ней голубую Вегу, то отворачиваясь и снова опускаясь взглядом к низко нависнувшим листьям, вырезавшимся на белом диске луны, как тонкий японский рисунок. Звезды текли, и казалось, что вся душа вливается, как река, в океан этой божественной, этой совершенной ночи! Птицы, смолкшие в чащах, люди, уснувшие у хранительного огня, и другие люди — народы далеких стран, солнечные города, реки с медленными перевозами, сады с цветущим шиповником, моря с кораблями, неисчислимые храмы, посвященные разным именам Единого, — все было едино... Все-таки были минуты, когда стерлась грань между я и не я.
Я хочу надеяться, что это ко мне пришло не в последний раз, но, кажется, повторение будет не скоро. В то лето все состояние внутреннего мира и даже стечение внешних обстоятельств удивительно способствовало этому самораскрытию.
Нас обоих манит Восток — но разные его половины. Вас — Передняя Азия, меня — Индия, Тибет, Индокитай. (Но не Китай и не Япония: это глубоко чуждо.) Уже давно — это основное русло моего чтения.
Недавно я попал на один фильм с громогласным заголовком: «Путешествие по Индии». Но разочарование было страшное. Более пошло, более бездарно съездить в Индию не умудрился бы даже Демьян Б<едный>.
Представьте себе: половина времени ушла на показ каких-то фабрик, цехов, производственных процессов и т.п., а остальное время перед глазами маячила группа каких-то английских пошляков, то влезавших на слона, то слезавших с него, то входивших в руины, то из них выходивших... И только на несколько мгновений, как фантастический сон, как феерия, мелькнули полунагие, с белыми тюрбанами фигуры, сходящие к реке по каменным ступеням — и громоздящиеся один на другой храмы священного Бенареса.
Бенарес — мечта моя, одна из самых любимых и самых томительных.
Думаю, что о многом таком мы могли бы поговорить, когда я приеду в Л<енинград>.
Хочу теперь еще написать о других. Мама больна, она вообще очень ослабела и сдала за этот год. Моя сестра и ее муж на днях переезжают на несколько месяцев в Калугу, и мы надеемся, что тогда мама сможет поехать к ним на несколько недель отдохнуть. Без такого отдыха все может кончиться для нее (еще больше — для нас, т.к. она сама этого не боится) — самым дурным образом.
Материально — хуже, чем в прошлом году, но по крайней мере есть уголь и в комнатах тепло.

———————


У Грузинских[3] не бываю, да и вообще редко хожу куда бы то ни было.
Ну вот, Женя — кончаю! Теперь связь налажена, буду надеяться, что на это письмо Вы откликнитесь скорее. Будьте здоровы и радостны. Мама и сестра шлют Вам привет.
Поклон Вашим. Приветствуйте Таню.

Д. Андреев


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: Урания. 1999. №1 (38), с неточностями.

Обратно

1

Речь идет об Ивановском А.М.

Обратно

2 См. также описание этого переживания Д.Л. Андреева 6 июля 1931 г. в РМ.

Обратно

3

Речь идет о семье Грузинской А.М., первой учительницы Д.Л. Андреева.

Обратно