17. В.Л. Андрееву[*1]

21 мая 1936

Если бы ты знал, каким праздником было для нас получение вашего письма и карточек! Вот уже несколько дней озарены этой радостью. Тройная радость: и от самого факта вашего существования, и от ощущения, что вы такие родные, близкие и хорошие, и от приближения встречи. Эта последняя возможность представляется каким-то головокружительным сном.
Сперва о карточках. Олюша совершенно изумительна, особенно там, где она задумчива, — она меня прямо поразила, по-видимому, это растет человек с глубокой и высокой душою, а иные характерные частности (напр., темы некоторых из ее рисунков, на фоне которых она сидит на другой карточке) говорят о таком удивительном смешении очаровательного мира детской фантазии с почти взрослой серьезностью и углубленностью, что образ этой крошки я не мог не принять раз и навсегда в свое сердце. До чего же, до чего же мне хочется ее обнять, с нею разговаривать, с ней играть!! И какая особенная радость есть в мысли, что она мне родная по крови.
Твоя карточка, родной мой, свидетельствует о том, что у нас действительно много общего, и не в одной только внешности. Но на тебя жизнь наложила печать таких страданий, каких я, живущий и живший всегда в своей родной стране и в своей любящей семье, не знал и не мог знать. Не подумай, что моя жизнь была безбедной и беспечальной,—но тяжелое в ней было другого рода, чем в твоей, особенно до твоей встречи с Олей. Внешне я выгляжу не моложе тебя. Думаю, что при очень большом внутреннем сродстве мы отличны друг от друга во многих более периферических чертах: в чертах характера, в темпераменте, в некоторых вкусах и склонностях и т.п. (Между прочим, кроме всего остального, ты ужасно интересуешь меня как человек, пожалуй даже я бы сказал — как личность, индивидуальность.) Ты спрашиваешь меня: курю ли я? Да, и даже очень усиленно. Занимаюсь ли спортом? К сожалению, должен ответствовать отрицательно. Спортивная жилка во мне совершенно отсутствует, и это мне очень досадно еще и потому, что здоровье у меня совсем скверное и спорт мог бы кое-чему помочь (особенно, если бы я занимался с мальчишеских лет). Скверное здоровье заключается в постоянной слабости, головных и пр<очих> болях, пониженной работоспособности и т.п. Многое я порчу себе и своим образом жизни: двойной нагрузкой (графической и литературной), ночными занятиями, беспорядочным сном. Будущей зимой, вероятно, придется взять себя в руки и заняться лыжами. Разное у нас отношение и к воде: я знаю, что ты ее любишь — знаю давно, с тех пор как вы жили на берегу океана (или Бискайского залива?). Я очень люблю воду как элемент пейзажа, — нет, даже не пейзажа — в этом слове есть что-то специфически-художническое — а как элемент, ощущаемый через зрение. Ведь есть и другое ощущение природы: восприятие ее всеми фибрами, всем существом, слухом, осязанием, обонянием, даже волосами и подошвами ног. И в этом аспекте я больше люблю мир земли и растительности, чем воду. Между прочим, я унаследовал от папы страсть к хождению босиком — удовольствие, наверное невозможное в Зап<адной> Европе, но доступное у нас (за городом), где совершенно другие обычаи и где нет этого чудовищного нагромождения условностей.
Когда-то, в ранней юности, я любил город, но теперь давно уже утерял вкус к нему и ужасно мучаюсь без природы, прикосновение к которой возможно для меня сейчас только урывками. Насколько я не понимаю прелести зимы, терпеть не могу холода и из зимней красоты могу воспринимать только иней, настолько же люблю — до самозабвения — зной, бродяжничанье по лесам, лесные реки и вечера, ночи у костров, холмистые горизонты, даль — русскую «среднюю полосу» и Крымские горы, — без этого совсем не могу жить.
Хочу еще дать тебе некоторые вехи — некоторые указания на мои частные вкусы и склонности, симпатии и антипатии—это отчасти поможет тебе представить мой внутренний мир.
Я люблю:
Восток больше Запада. (Одной из моих больших жизненных ошибок была та, что я не поступил вовремя в Институт Востоковедения, — мне хотелось бы быть индологом. А теперь уже поздно, нет ни достаточного запаса сил, ни матер<иальных> возможностей.)
В истории Запада мне ближе всего XII–XIII века.
Музыка: Бах, Вагнер, Мусоргский. В особенности Вагнер.
Боттичелли, Фра-Анжелико, но на первом месте среди них — Джотто.
Врубель.
Дон Кихот. Пер Гюнт.
Тютчев[1].
Внятен «сумрачный германский гений», но к острому галльскому смыслу я более чем равнодушен[2]. Исключая Флобера, Мопассана, Верлэна и некоторых драм Гюго, фр<анцузская> лит<ерату>pa чужда мне. Крайне неприятен Франс (кроме 2–3 вещей). Очарования А. Ренье не понимаю и скучал, читая его, так же, как (увы) над Стендалем. Очень враждебен Теофиль Готье и все представляемое им направление искусства вообще. Впрочем, фр<анцузскую> лит<ерату>ру недостаточно знаю, но и как-то не ощущаю сейчас потребности пополнять свои знания в этой области.
«Пиквикский клуб» перечитываю почти ежегодно.
Лермонтов и Достоевский возвышаются надо всем.
Из древних культур, к которым вообще чувствую большую склонность, особенно люблю, не перестаю удивляться — благоговейно удивляться — Египту.
После лит<ерату>ры на 2-м месте по силе впечатляемости стоит для меня архитектура (а затем уже музыка и живопись). Наиболее близкие стили: Египет (очень люблю эпоху XIII дин<астии>[3]), готика, арабская архитектура, и южноиндийская XVII–XVIII вв.
В области «точных наук» отличаюсь сказочной бездарностью. Кажется, кроме таблицы умножения, не смог усвоить ничего. Одно время увлекался астрономией, но более серьезному знакомству с ней помешало именно это отсутствие математических способностей и отвращение к математике. Оно же отпугнуло меня в свое время от дороги архитектора.
Не обладаю, к сожалению, также и способностью к ремеслам. Совершенно лишен дара рассказывания. Речь, вообще, затрудненная, — м<ожет> б<ыть>, следствие, отчасти, образного мышления.
Некоторые из отрицательных черт характера: лень, эгоцентризм, вспыльчивость, любовь к комфорту.
Люблю долгие зимние ночи в тихой комнате над книгами и бумагой.
Но наряду с этим не прочь иной раз повеселиться самым бесшабашным образом (впрочем, теперь—реже); очень коротко знаком мне дух непокоя и странствий.
Солнце люблю больше, чем луну, но вечер больше, чем утро.
Этим летом, вероятно, не удастся поехать никуда, разве только на недельку-другую на дачу недалеко от Каширы (это в 100 км от Москвы), где будут жить Шура с мужем (мы ведь с ними — глубокие друзья).
Весною целый месяц болела мама, у нее была злокачественная флегмона в соединении с жестокими приступами малярии. Теперь она уже оправилась. Саша с женой скоро уезжают на летний отдых. Дядя здоров и сравнительно бодр. Отпуск у него будет в августе, и он с мамой поедет, вероятно, или к Шуре, или на Украину.
К Ек<атерине> Пав<ловне>[4] и Бабелю я еще не ходил сознательно, т<ак> к<ак> еще не вернулся из Крыма А<лексей> М<аксимович>[5], где он провел всю зиму и весну. Но в первых числах июня я разовью бешеную энергию.
Письмо получилось довольно-таки бессвязное и нелепое, — это оттого, что сейчас очень много работаю и тороплюсь успеть написать сегодня, т<ак> к<ак> в продолжение ближайших дней не будет досуга. Спокойно спи, мой дорогой, милый, родной Димуша. А потом на досуге напиши — поставь такие же вехи для меня — хочется, не терпится хоть немного узнать твой внутренний строй (хоть и кажется зачастую, что я его уже угадываю).
Шура просит передать привет от всего сердца и выражает уверенность, что ее знакомство с вами будет таким же, как у нее с «Диминым братом» (так она выразилась).
Оле Большой и Оле Маленькой[6] пишу отдельно.

Любящий тебя брат Даниил
[Приписка] Ты видал меня во сне с папкою с рисунками, увы, увы и еще раз увы: я не умею рисовать совсем.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: Звезда. 1997. № 4.

Обратно

1

О значении поэзии Ф.И. Тютчева для Д.Л. Андреева см.: Романов Б.Н. Ф.И. Тютчев и Даниил Андреев // Ф.И. Тютчев и тютчеведение в начале третьего тысячелетия. Брянск, 2003. С. 39–43.

Обратно

2

Об отношении Д.Л. Андреева к французской и немецкой литературам см. также в воспоминаниях В.М. Василенко: СС, 3, 2, 388.

Обратно

3

Видимо, опечатка или описка, и речь идет об эпохе не XIII, а XVIII династии; см. в РМ страницы, посвященные Эхнатону, фараону XVIII династии.

Обратно

4

Пешкова Е.П.

Обратно

5

А.М. Горький был крестным Д.Л. Андреева и его старшего брата. С их отцом, Л.Н. Андреевым, Горького связывала тесная многолетняя дружба, переродившаяся в результате расхождения их политических взглядов во вражду. Предполагавшийся визит Д.Л. Андреева к нему, а также к Е.П. Пешковой и И.Э. Бабелю был связан с желанием начать хлопоты для возвращения В.Л. Андреева на родину. По свидетельству А.А. Андреевой, Д.Л. Андреев встречался с Горьким лишь однажды.

Обратно

6

Ольга Викторовна и Ольга Вадимовна Андреевы.

Обратно