19. В.Л. Андрееву[*1]

23 июля 1936

Димуша, родной мой,
если бы ты знал, как бесконечно важны и радостны для меня твои письма, особенно такие чудесные, как последнее! Впрочем—буду отвечать по порядку. Прежде всего — о деле.
Хотя визит к Бабелю представляется мне довольно бесцельным (слишком уж ограничены возможности самого Бабеля), все-таки я пойду, — как говорится — для очистки совести. Этот, как и другие, шаги (представляющиеся мне более обнадеживающими) я предприму, как только вернусь в Москву из благословенного города Трубчевска, где я в настоящее время отдыхаю от трудов праведных.
Ты не подозреваешь, вероятно, как часто, почти беспрестанно я думаю о тебе; как ты воображаемо сопутствуешь мне в моих прогулках; и до какой боли, с мучением, жду я того часа, когда это из мира фантазии превратится в действительность.
Можешь позавидовать: вот уже две недели, как отвратительное изобретение, называемое обувью, не прикасалось к моим ногам, шапка — к голове; прикосновение этих гнусных предметов заменено лаской теплого, нежного воздуха и материнской земли. Стоит удивительный, чарующий, мягко-обволакивающий зной, грозы редки, пасмурных дней нет совсем во все это лето, — это лето прекрасно, как совершенное произведение.
С круч, на которых расположен городок, открывается необъятная даль: долина Десны, вся в зеленых заливных лугах, испещренных бледножелтыми точками свежих стогов, а дальше — Брянские леса: таинственные, синие и неодолимо влекущие. В этих местах есть особый дух, которого я не встречал нигде; выразить его очень трудно; пожалуй, так: таинственное, манящее раздолье. Когда уходишь гулять — нельзя остановиться, даль засасывает, как омут, и прогулки разрастаются до 20, 30, 35 километров. Два раза ночевал на берегах лесной реки Неруссы. Это небольшая река, которую в некоторых местах можно перейти вброд (но, в общем, довольно глубокая). Но даже великолепную Волгу не променяю я на эту, никому неизвестную речку. Она течет среди девственного леса, где целыми днями не встречаешь людей, где исполинские дубы, колоссальные ясени и клены обмывают свои корни в быстро бегущей воде, такой прозрачной, такой чистой, что весь мир подводных растений и рыб становится доступным и ясным. Лишь раз в году, на несколько дней, места эти наводняются людьми; это—дни сенокоса, проходящего узкой полосой по прибрежным лужайкам. Сено скошено, сложено в стога (очень удобные, кстати, для ночевок) — и опять никого — на десятки верст, только стрекозы пляшут над никнущими к воде лозами. Ведь «Где гнутся над омутом лозы»[1] написано здесь, на одном из ближайших притоков Десны, реке Рог.
Среди моих московских друзей нет никого, кто имел бы эту любовь к природе и бродяжничеству. Исключение — Шурочкин муж, но он — инвалид. Поэтому я почти всегда брожу один. И до чего же, до чего же не хватает тебя! Я теперь постоянно мечтаю о следующем лете, когда буду водить тебя по этим священным для меня местам.
Одно только обстоятельство смущает меня: Трубчевск не подойдет для Олюши, т<ак> к<ак> для того, чтобы увидеть настоящую, нетронутую природу, надо уходить очень далеко, а вокруг самого городка расположены неинтересные поля и однообразные луга, лишенные тени. Ну, да там посмотрим.
Через несколько дней, когда начнутся лунные ночи, я уйду на целую неделю в леса по течению Неруссы и Навли. М<ежду> прочим, в хорошем атласе ты мог бы найти эти места: это южнее Брянска, между Брянском и Новгородом-Северским.
Не знаю, может быть, с моей стороны нехорошо, что я так описываю тебе все это, — тебя еще сильнее потянет сюда, — но душа слишком полна, и я не могу не поделиться с тобою.
Из твоего последнего письма мне стало ясно: там, где мы с тобой не сходимся, мы дополняем друг друга. Ты очень деятелен, я — как говорится, натура «созерцательная»; ты любишь работать руками, я — ненавижу даже греблю; ты вообще представляешься мне в разных формах физического движения; я — больше всего люблю лежать и предаваться пленительному ничегонеделанию; и при всем том, даже в этих контрастах мы являемся как бы двумя сторонами одного существа. А до чего много совпадений, даже в подробностях. Любовь к остротам, и притом, увы, таким, от которых веселишься только сам, свойственна мне столько же, сколько и тебе; сколько комических сцен разыгрывалось на этой почве между мной и дядей Филиппом! Надо сказать, что он — необыкновенно благодарный объект для всякого рода мистификаций: он простодушен и доверчив, как ребенок.
У нас с тобой пристрастие даже к одним и тем же знакам препинания: к тире и к тире с запятой.
В следующем письме я продолжу начатую нами линию: о вкусах, склонностях, чертах характера. Продолжай и ты: не знаю, как для тебя, но для меня это очень важно и удивительно радостно: я полнее, полнокровнее ощущаю тебя.
Пиши мне на московский адрес, т<ак> к<ак> в середине августа я буду снова в Москве.
Будь здоров и бодр, мой милый и незаменимый. Целую тебя.

Даня
P.S. Не знаю, как и благодарить тебя за фото. Не могу ответить тебе тем же, т<ак> к<ак> у нас нет фотоаппарата. Придется послать все-таки ту гаденькую, маленькую и к тому же гамлетовскую карточку, о кот<орой> я уже упоминал.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: Звезда. 1997. № 4.

Обратно

1

Стихотворение (1840-е) А.К. Толстого.

Обратно