52. Ю.Г. Бружес[*1]

[1955]

Очень огорчило меня, дорогая Ю<лия>Г<авриловна>, сообщение о том, как Вам не везет все лето с погодой!
Боюсь, как бы и в последующий месяц Балтика не обернулась к Вам своей капризной, вечно брюзжащей физиономией. На Риж<ском> побережье я, правда, не бывал (мне не случалось забираться западнее), но ведь большую часть детства я провел в Финляндии и хорошо изучил характер этого своенравного и взбалмошного моря. Относительно тонкой красоты сев<ерной> природы А<лександр> П<етрович>, вероятно, прав, но мне кажется, красоты эти были бы обаятельнее, если бы можно было бы наслаждаться ими не при 10° темпер<атуре> воздуха и не хватаясь руками за что попало, чтобы устоять на ногах, не давая себя опрокинуть ветру. А что касается моей осведомленности, не удивляйтесь, ведь А<лександр> П<етрович> знает, что я никогда не упускал случая расширить свои познания по географии и даже топографии, а уж тем более по топографии той местности, которая в будущем должна была стать временным обиталищем близких людей. Зная местоположение, название улицы <...> № Вашего дома <...>
Получить письмо с таким красочным описанием рижской природы было мне особ<енно> приятно: о природе я стосковался ужасно, часто вижу ее во сне, могу целыми часами мысл<енно> бродить по недоступным мне лесам, и полям, и отмелям А<лександр> П<етрович> дал новую пищу этому чувству ностальгии, грустному, но все же заключающему в себе что-то утешительное.
Спасибо Вам большое за деньги, за чудесную посылку. У меня теперь все есть, я ни в чем не нуждаюсь.
Должен признаться, что некоторые фразы последнего Вашего письма произвели на меня совершенно особенное впечатление. Хочется задать Вам <...> в связи с ними один существенный вопрос: основаны ли оптимистические выводы А<лександра> П<етровича> на наблюдениях и соображениях общего порядка или же на последних сведениях? Очень прошу Вас ответить, если возможно, на этот вопрос. Когда размышляю о будущем, мне представляются трудноразрешимые детали. Дело в том, что как оформитель я за эти 8 лет полностью деквалифицировался, да и дрожание руки не позволило бы орудовать кистью или карандашом. Изучение индийского языка — дело нескольких лет; во всяком случае, довести знания этого яз<ыка> до такого уровня, чтобы быть в силах <перейти> к художественным переводам, даже при самых благоприятных условиях невозможно ранее, чем через 2–3 года. Остается надежда на какую-ниб<удь> литературную работу, может б<ыть>, литературно-географ<ическую>, т.к. никакой другой специальности у меня, к сожалению, нет. Но работа такого рода чревата вначале некоторыми специфич<ескими> трудностями; она может стать прочной матер<иальной> базой только по прошествии какого-то времени, когда подготовлен уже 3-й, 4-й договор.
Подобные мысли посещают меня теперь во все те часы, кот<орые> остаются от занятий индийским. А затем все эти соображения явно преждевременны: никакого ответа на мои заявления, посл<анные> в центр, я до сих пор не получил, даже не дано уведомления о судьбе самого заявления. А ведь прошло уже 4 месяца.
Когда теперь я размышляю о своем будущем, самым трудным представляется мне решение вопроса о моем месте в жизни, и особенно о месте — не только в географич<еском> смысле, это—как удастся мне найти та-кой род работ, кот<орый> дал бы нам обоим возможность существовать и создать нормальную семью — то, чего так хочет Алла, о чем я сам мечтал <...> Не примите мои слова за слабость <...>


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Публикуется впервые. Автограф — РАЛ. Черновики писем из тюремной тетради.

Обратно