72. Л.А. Андрееву (Алексеевскому)[*1]

<12 октября 1957>

Дорогой Леонид,
ты — хороший человек, а я плохой; этим и объясняется мое свинское поведение. А еще оно объясняется тем, что с апреля месяца мы с Аллой шумною толпою по Подмосковию кочуем. И не только по Подмосковию: пришлось побывать и в Торжке, и в Рязанской обл., и в Тульской. Все время хотелось отложить писание письма — казалось, вот-вот что-то образуется, что-то прояснится и тогда можно будет дать о себе более вразумительные сведения. Куда там!.. Чем дальше в лес, тем больше дров. Встреча с Вадимом произошла при довольно трагических обстоятельствах: он прилетел, сам не свой, на 4 дня в глухую рязанскую деревушку, где я в это время находился в самом подходящем состоянии: с t° 40, без мед<ицинской> помощи, причем окружающие решили, что у меня уже агония. Алла с помощью Димы сдвинули с места целые горы, и в итоге я в мрачном состоянии был доставлен в Москву, где медленно и нудно выздоравливал. Эта чертова пневмония сильно отразилась на сердце, кот<орое> и без того уже никуда не годилось. Теперь ситуация такова. Живем на даче у знакомых. Прописаны в Москве у Аллиных родителей, но жить там невозможно. А на даче—холод и отрезанность: для меня теперь, увы, даже поездка 20 км на автобусе в Москву — грандиозное предприятие, на которое я отваживаюсь только в крайнем случае. А сам знаешь, что значит «организационный период»: тут и комнатные дела, и пенсионные, и инвалидные, и рабочие, и лечебные, и пр. и пр. И все стоит без движения, если не толкаться по учреждениям беспрерывно. А т.к. для толкания надо жить в Москве, то мы и наши знакомые с похвальной энергией, но без похвальных результатов ищут для нас какую-нибудь комнатушку (ибо площадь взамен утерянной мы получим неведомо когда). Опасаемся, что на днях все-таки волей-неволей придется перебраться в М<оскву, но не в какую-нибудь комнатушку, а сваливаться прямо на голову Бружесам. А Ал<ексан>др Петрович работает большей частью дома, в той же комнате; а у Аллы громоздкая оформительская работа; а мне для работы нужен покой и тишина; а нервы у всех никуда не годятся; а у нас сЮлией Гавр<иловной> были уже инфаркты; а из длительного отпуска я привез (гл<авным> образом в голове) материалы, требующие немедленной обработки; а... еще 10 «а».
Ал<ексан>др Викт<орович>[1] добился разрешения привезти из Потьмы гроб с прахом Шурочки. Это было сделано, и 6 окт<ября> урну с ее пеплом опустили в добровскую могилу на Новодевичьем. Саша с женой[2] находятся в Потьме в инвалидном доме. Его дела очень плохи, по-видимому, жизнь подходит к последней черте. И нет возможности не только съездить туда, но даже чем-нибудь существенным помочь.
О владимирском периоде я не жалею[3]. Он дал мне столько, что сколько я, суетясь в Москве, не получил бы и за 30 лет, но беда в том, что я принадлежу к тому сорту людей, которые, приобретя что-нибудь ценное, жаждут придать этому подходящую форму и поделиться с другими. Вот теперь и стоит передо мной задача — выполнить это при минимуме благоприятных внешних условий.
Отчаянно бы хотелось повидать тебя и побеседовать. Слышал о перемене в твоей личной жизни и очень за тебя порадовался. Передай, пожалуйста, твоей жене от нас с Аллой самый сердечный привет. А тебя обнимаем и целуем твой римский носик. Пиши, не сердись. Не собираешься ли побывать в Москве? При благоприятном стечении обстоятельств мы с А. в мае можем показаться в Ленинграде. Итак, жду вестей. Адрес на конверте.

Даниил


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Публикуется впервые. Автограф — ОГЛМТ.

Обратно

1

Коваленский А.В.

Обратно

2

Добров А.Ф. и Хандожевская Г.Ю.

Обратно

3

Л.Л. Раков писал о пребывании во Владимирской тюрьме: «А все же, как ни странно, эти дни бывали и прекрасными, когда мы подчас ухитрялись жить в подлинном “мире идей”, владея всем, что нам угодно было вообразить» (Новый Плутарх. С. 302).

Обратно