1. А.А. Андреевой[*1]

21 июня 1953

Бесценная моя, ненаглядная девочка!
С трудом могу представить, что в ответ на это письмо придут строки, написанные твоей рукой, и я буду читать их наяву, а не в бесконечных, бесчисленных снах о тебе. Боль за тебя — самая тяжкая из мук, мной испытанных в жизни, — вряд ли нужно говорить об этом, ты знаешь сама. В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы—эта мысль без конца гложет и сознание, и душу, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Семь лет я думал, что моя любовь к тебе велика и светла. Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, что теперь! Если бы тогда она была такой, как теперь, — не знаю, смог ли бы я уберечь тебя от страшных ударов — в этом было слишком много независимого от моей воли, — но, во всяком случае, наша совместная жизнь была бы другой. Как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, внутренней сухости, непонимания величайшего дара из всех, какие послала мне жизнь. Вообще, мне поделом. Себя я не прощу, даже если бы меня простили все. И если бы речь шла только обо мне, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Но для того чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление — для этого, очевидно, надо подняться на такие высоты, от которых я еще весьма далек. Каждый вечер после 10 часов я мысленно беседую с тобой или вспоминаю наше общее, либо же мечтаю и стараюсь предварить; в последнем сказывается, очевидно, черта характера. Что касается здоровья, то для правильной оценки нужно было бы очутиться в прежних условиях и сравнить; а без этого могу сказать следующее. Еще с Москвы хожу без палки[1]. Могу пройти час, но после этого отдохнуть. Впрочем, в легкой обуви или босиком, как любил я гулять в деревне во дни оны,—мог бы пройти и больше. Против головных болей превосходно действует короткий курс вливаний — примерно 1 раз в год. Возросли зябкость и худоба, но состояние сердца лучше, радикулит досаждает редко. Много намучился с зубными болями, мало-помалу потерял почти все зубы и теперь блаженствую с протезами. К сожалению, уцелевшие 5 зубов, очевидно, собираются в последнее время устроить мне новый «концерт», страдаю, как всегда, бессонницами, но они внутренне плодотворны. Ослабела память, но наряду с этим — извини, пожалуйста, за такую самонадеянность — я несомненно поумнел. Много занимаюсь. Очевидно, в любом положении человеку следует отдавать силы наилучшему, что в данных условиях для него доступно. Сферу моего наилучшего ты представляешь[2]: по-видимому, «практическая этика» моя всегда будет плестись в хвосте, тащиться на помочах внутренних состояний. Если сравнить плоды занятий с прежними — те покажутся наивными, мелкими, даже совсем детскими. Если у тебя сохранилась возможность прежнего горячего отношения к этому — я тебя порадовал бы. Ты уже давно выражала пожелание, чтобы я уделял больше внимания смежной, полузаброшенной мною области; но, конечно, тебе ни при каких обстоятельствах не могло прийти на мысль, что на этом пути возможно то, что, как теперь оказывается, на нем действительно возможно при некоторых условиях. Прочитал много хорошего и интересного, кругозор несколько расширился. Однако проклятая память мешает серьезному усвоению научных дисциплин и языков. Через полгода или год попробую наверстать упущенное в этом отношении; но должен признаться, что состояние памяти иногда просто обескураживает. Я великолепно помню тысячи мелочей прошлого (до <19>47 г.), но если я читаю научную книгу, то через несколько дней оказывается, что можно читать все сызнова. С художественной литературой дело обстоит несколько лучше, если не считать окончательной утраты памяти на фабулу. — Почти каждый день отдыхаю за шахматами или просто за болтовней; как это ни странно, понемногу научаюсь вновь шутить, говорить глупости и иногда даже смеяться. Вообще стараюсь не терять бодрости; чувствую еще огромный запас внутренних сил и энергии; острота, глубина и даже — как это ни парадоксально — свежесть восприятия возросли. И убеждаюсь, что выносливость, устойчивость натуры — при условии, если надежда не утрачена окончательно — гораздо больше, чем можно было бы ожидать.
Очень большое значение для меня имела и имеет материальная поддержка со стороны мамы[3]; вряд ли она сама представляет, скольким я ей обязан.
Листик мой, не задаю тебе никаких конкретных вопросов: ты сама знаешь, что каждое слово, написанное тобой, запомнится и будет мне сопутствовать днем и ночью. Нет такой мелочи, касающейся твоего здоровья, обстоятельств жизни, не говоря уж о твоем душевном состоянии, которая не была бы для меня бесконечно интересна, драгоценна. Если получу от тебя ответ, следующее письмо смогу отправить, вероятно, в феврале или марте 1954 г.[4], и надеюсь, что оно не будет таким бестолковым, как это первое: учти влияние многолетнего перерыва. Мой почтовый адрес: г. Владимир (областной), п/я 21, Андрееву Даниилу Леонидовичу. Господь с тобой, обнимаю и целую тебя несчетное число раз и молюсь за тебя постоянно. Главное, самое главное — старайся не падать духом. Чувствую, что не сумел выразить самого главного, но оно вообще невозможно в словах!

Твой Даниил
[Приписка сбоку на первой странице] Сегодня годовщина нашей с тобой встречи во время моего приезда в командировку в <19>44 году[5]. [Приписка сбоку на третьей странице] То, что любовь вечна — совсем не «слова».


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: Лепта. 1994. № 23.

Обратно

1

Д.Л. Андреев страдал врожденной болезнью позвоночника, время от времени дававшей обострения, в связи с чем перед арестом при ходьбе он опирался на трость.

Обратно

2

Здесь и далее речь идет о литературном творчестве Д.Л. Андреева, полузаброшенной областью он называет поэзию, занятия которой отошли на второй план во время работы над СН.

Обратно

3

Родители А.А. Андреевой на протяжении всего срока заключения материально помогали Д.Л. Андрееву (вначале одни, а позже через них шла помощь и от нескольких его друзей, которые, не будучи родственниками, не имели права это делать). В переписке Д.Л. Андреев называет Ю.Г. Бружес — «мама», а А.П. Бружеса домашним прозвищем — Дюканушка, Дю.

Обратно

4

В эти годы заключенным тюрем разрешалось писать по два письма в год.

Обратно

5

Речь идет о приезде Д.Л. Андреева с фронта в июне 1944 г. в Москву (см. примеч. 1 к п. 39-пс); в этот приезд отношения между ним и А.А. Андреевой окончательно определились, и они приняли решение стать мужем и женой; см.: ПНР. С. 144–146.

Обратно