100. Д.Л. Андрееву

8 декабря 1956

Хороший мой!
Сегодня узнала в Прокуратуре, что дело передано в следственную часть Комитета Госбезопасности. Это пахнет Сербским или, во всяком случае, личным разговором или разговорами решающего значения. Конечно, приятного тут мало, но что ж поделаешь! Так бывает всегда, если человек, вместо соблюдения правил уличного движения, обращается к троллейбусу с проникновенной речью. Ты пишешь, родной, что тебя не так поняли и истолковали. Как же можно писать заявление или протокол таким образом, чтобы их нужно было понимать и можно было истолковывать? Попробуй всетаки учесть на будущее, если это понадобится, что в таких бумагах или разговорах нужно одно голое перечисление или отсутствие фактов. Т.е., в нашем случае — «отсутствие» каких-либо преступных не только действий, но и высказываний с твоей стороны и «наличие» сознательной фальсификации со стороны следствия <19>47–<19>48 [годов]. И больше ровно ничего. Никаких взглядов и мыслей. Что же касается твоего неудачного заявления — ты помнишь, что ты писал? Или нет? Поездка твоя к Сербскому меня бросает в дрожь, настолько я представляю себе ее тяжесть, но одно может быть хорошо: ты настолько явно болен, что, может быть, это послужит одновременно и комиссованием для восстановления в будущем пенсии. Если, конечно, все кончится хорошо. Особенно скоро это не кончится, я думаю, что может дотянуться и до апреля. Правда, Ис<аак> Марк<ови>ч[1] успокаивает и утешает меня и просит передать, что целует тебя в твой длинный носик и уверен, что скоро увидит, но я не могу проникнуться таким оптимизмом, зная тебя.
Почему это ты, Зайчинька, не веришь, что я начала психологическую подготовку твоих друзей к появлению босоногого Зайца с почтенными сединами на головке? Начала давно, гораздо раньше твоей просьбы. Даже обдумывала, как мы, если доведется жить на Подсосенском, будем уходить вечером гулять на бульвар (здесь близко) и ты будешь из дому, у мамы на глазах, выходить обутый, а там разуешься, и я буду носить твои ботинки, пока ты будешь топать по снегу, потому что тебе нельзя ничего носить в передних лапах. А Гале и Викт<ору> Фед<оровичу>[2] я сказала, что написала тебе об их готовности принять тебя в купальном костюме, и они смеялись и подтверждали. О доме, о деревне и о друзьях никто и не говорит, родной, я только против сенсации на освещенной или дневной улице, в метро и в Большом зале Консерватории.
Солнышко мое, ты прости меня, если в моих письмах проскальзывают нотки досады на то, что еще идет эта расплывчатая возня с делом. Я все, что касается тебя, очень xoрошо понимаю, родной. Но не могу избавиться от припадков горечи: всех вытащила писательскими бумажками, а тебя — нет! И главное, что все сейчас окончательно вылетело из моих рук и попало в твои бесхитростные и косолапые лапки! Ну как тут не расстраиваться! Я уж опять совсем не сплю и нервничаю. Утешаю себя тем, что это все — високосный год, в который лучше даже на свободу не выходить, да еще самый ужасный месяц: декабрь. На следующей неделе пойду на Кузнецкий, 24[3].
Зайчик, я потому написала свитр, что столько лет кругом меня говорили даже не свитр, а светр и даже — сведр. Я толком не понимаю теперь, как надо. Свитер?
Я упиваюсь Бернардом Шоу. Два тома дивных пьес, сыграть которые почти невозможно. От «Кандиды» я просто захлебывалась.
Привет от Федора[4], от очень заботливой Ал<ександры> Льв<овны>[5], от всего Левшинского и т.д. Дорогой, если ты срочно уедешь, попроси разрешения написать мне, уезжая, несколько слов. Если это будет нельзя — не волнуйся, ничего.

Твой Алик
Господь тебя храни, мой любимый.
Дорогой, ведь в <19>54 году, т.е. во время писания этого несчастного заявления, тебе было так плохо, что это кончилось инфарктом. Нервы и сердце связаны между собой.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Вольфин И.М.

Обратно

2

Речь идет о Г.С. Русаковой и ее муже Еремееве В.Ф.

Обратно

3

По этому адресу находилась приемная МГБ — КГБ.

4

Константинов Ф.К.

Обратно

5

Горобова А.Л.

Обратно