11. Д.Л. Андрееву

9 февраля 1955

Зайка мой ненаглядный! Знаешь, как пришло твое письмо? Я заявила, что буду ждать еще один день, и если в этот день письмо не придет, — значит, его не будет вообще, и я перестаю ждать. И в этот день оно пришло.
Солнышко мое, вряд ли ты представляешь себе, как оно меня успокоило и обрадовало. Теперь я знаю, что душа у тебя цела и крепка, а остальное — пустяки. Ну, если и не пустяки, то, во всяком случае, вещи, с которыми мы справимся. Я только всегда боюсь, что специфику твоих условий все-таки можно выносить сколько-то времени, а не бесконечно. Не удивляйся, что я не буду, говоря формально, отвечать на твое письмо — просто дальше уже нужно разговаривать, а главное — ясно.
Мой хороший, я вполне понимаю все, что ты говоришь о необходимости досуга. Но, видишь ли, у меня ведь тоже есть черты характера, с которыми я не могу расстаться. В частности — я не могу отдыхать за чужой счет и очень не люблю халтурить, ты это знаешь. Вот и выходит, что работаю много, поверь мне, что иначе невозможно. Правда, сейчас я работаю меньше, чем раньше. Я очень сократила свое участие в самодеятельности. Нервы это трепало страшно, а нового уже ничего не дает. Подробно рассказать — почему, опять трудновато, но ты не волнуйся, отдыхаю от мужских ролей с удовольствием, а будет возможность — буду и играть, и читать.
Мне очень больно читать то, что ты пишешь о природе. Иначе и не может быть, конечно. Я, в этом смысле, нахожусь совсем в других условиях, вижу издали лесок со всеми в нем изменениями, у нас есть деревья и летом много цветов, но и то страшно тоскую по настоящей природе и по возможности движения. По правде говоря, когда я говорю об электростанциях и целинных землях, то думаю об огромной реке вроде Ангары или о горном Алтае, в котором, может быть, тоже можно что-нибудь делать?
К сожалению, почти ничего нового не могу тебе сообщить о родных. Галина работает художником[1], видела Сашу[2] и сейчас находится недалеко от него. Ему плохо, очевидно, опять с мозгом, потому что мне говорили, что он весь трясется, а я его в таком виде встретила в клинике в Москве в 1944 году. Они все очень бестолковые, передают мне приветы, без которых я могу обойтись, вместо того чтобы сообщить что-то толковое. К Ирине приезжала мать[3] и тоже сказала eй, что дело пересматривается. Постараюсь что-нибудь узнать о Коваленских и напишу тебе.
Мой милый, как ты меня знаешь! Мне кажется, что я и сама себя так не знаю, как ты.
<...> Мой родной, мой хороший, прости меня, если письмо не такое серьезное, какое ты хотел бы получить. Мне очень хорошо от всего, что ты написал, и я все время живу этим.
Спокойной ночи, мой Заинька, Господь с тобой, мое Солнышко, крепко тебя целую.

Твой Листик
Большой привет тебе от маленькой и от всех моих приятелей (они тебя любят больше, чем меня).


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Речь идет о работе Г.Ю. Хандожевской в лагере.

Обратно

2

Добров А.Ф.

Обратно

3

Здесь речь идет об И.Л. Арманд, осужденной по делу Д.Л. Андреева; она, по свидетельству А.А. Андреевой, была влюблена в поэта. И.Л. Арманд была племянницей Инессы Арманд (на ней был женат двоюродный брат отца И.Л. Арманд) и родственницей П.А. Флоренского (см.: Священник Павел Флоренский. Детям моим. Воспоминания прошлых дней. М.: Московский рабочий, 1992. С. 470); Д.Л. Андреев высоко ценил ее отца Льва Эмильевича Арманда; ее мать, Тамара Аркадьевна Арманд (урожд. Сапарова), приезжала в лагерь на свидание с дочерью.

Обратно