26. А.А. Андреевой[*1]

3 августа 1955

Родненькая моя, напрасно ты так беспокоилась насчет моего свидания с мамой. Она вела себя с удивительной выдержкой, и если она была опечалена моим видом, это для меня неожиданность, так как по ее лицу нельзя было заключить о таком впечатлении. Она постарела меньше, чем я ожидал, а походка у нее совсем молодая. Заботливость их обоих переходит все границы. Не говоря уж о хлопотах, с кот<орыми> это связано, но просто денежная стоимость этой помощи воистину ужасна. Недавно я получил от Дюканушки «Открытие Индии» Неру[1], рассказы Тагора[2], народные сказки и серию цветных репродукций с картин советских художников, посетивших Индию. Представляешь «гамму моих ощущений»! Нет, у меня этот комплекс не ослаб, а углубился, хотя в текущий период центр тяжести моих интересов—в другом, в формировании кое-каких обобщений. От слепого поклонения Индии я далек, отдаю себе отчет в ее слабых и темных сторонах, а также в духовно-историч<еских> опасностях, кот<орые> ее подстерегают внутри нее самой. Но она мне интимно-близка так, как ни одна страна — кроме, разумеется, России.
Жаль, моя родная, что тебе не случалось перечитывать Достоевского[3]. Думаю, что именно поэтому, именно вследствие того, что воспоминания о нем побледнели, ты хочешь преуменьшить его масштаб. Это писатель совершенно неисчерпаемой глубины; я в нем каждый раз нахожу новое и новое. Но я не оспариваю, что для некоторых возрастов, уровней развития и темпераментов он, кое-какими своими сторонами, может быть вреден. Помоему, однако, этот вред компенсируется тем, что Дост<оевский> делает душу человека глубже. Ты говоришь «не такая уж огромная фигура...». Но он ассоциируется у меня скорее с представлением бездонности, чем огромности.
Архитектурные сны меня не удивляют нисколько, и я в высшей степени рад, что они к тебе приходят. Я тоже перевидал за эти годы уйму архитектурных пейзажей (м<ежду> прочим, я наверное раз 100 видел высотные здания — но, конечно, не такими, каковы они в действительности). А твои, мне думается, имеют отношение или к Неб<есному> Кремлю, или к Фонгаранде[4] — слою, где пребывают монады великих творений архитектуры. Это, конечно, очень странно — наличие таких монад (и именно монад), мне бесконечно жаль, что я не могу подробнее рассказать тебе хотя бы об этом — об одной из множества деталей возникающей Розы Мира. Последние слова употребимы в неск<ольких> аспектах — литератур<ном>, историч<еском>, философ<ском> и др<угих>. Приходится вводить также слово трансмифы — для обозначения высших реальностей, искаженным и мутным отражением которых являются мифы и мифологии.
Тебя поразил длинный список[5]. Но ведь это куда меньше половины (если не считать огромной «Жел<езной> мистерии»). Можно было бы прибавить «Святые камни», «Сквозь природу», «Афродиту Всенародную», «Яросвета», большую симфонию о великом Смутном времени (новая форма, действительно имеющая много общего с музыкальной симфонией), «Миры просветления», «Навну», «У демонов возмездия» и мн<огое> другое. Дело не в количестве. Радоваться можно только тому, что качество, кажется, не уступает количеству.
Что сказать по поводу твоих мыслей о простоте? Вопрос сложный, и в письме толком разобрать невозможно. Ограничусь следующим. Ты, — на мой взгляд — и права, и не права. Дело в том, что никому не приходит в голову требовать от математика, чтобы он ухитрялся теорию относительности или векториальный анализ излагать языком понятий, доступных школьнику V класса. В искусстве тоже есть свои векториальные анализы, и непонятно, почему об этом забывают. Выражение «кабинетная поэзия» — нарочито снижающее, вроде слова «боженька» с маленькой буквы. Ведь надо бы и II ч. «Фауста» считать тогда кабинетной поэзией, а между тем кабинетного в ней не больше, чем в IX симфонии Бетховена, тоже остававшейся долгое время малодоступной. Само собой разумеется, что к достижению наибольшей возможной простоты должен быть приложен maximum усилий (что и делается). Но есть круг идей-образов (и чем они новей и глубже, тем в большей степени примыкают они к этому кругу), которые даже при максимальном допустимом упрощении все же требуют для своего восприятия известной подготовки. Разве Блок ее не требует? Да и какой уровень развития возьмешь ты в качестве критерия? Уровень современного подростка? или уровень интеллигента-производственника? или интеллигента-гуманитара? Я лично склонен принимать за критерий скорее последний из перечисленных уровней (т.е. около 2 миллионов человек в нашей стране). И оказывается, что непонятного, в сущности, не остается — при условии постепенного, строго обдуманного ввода в круг идей. К тому же было бы ошибкой полагать, что средний уровень нашего времени останется таким же через 20, даже через 10 лет. Главное же в данном случае налицо — задача беспрецедентная, и ее нужно представлять хотя бы в общих чертах, чтобы судить о допустимой степени упрощения, о праве на такое упрощение. И все-таки — не пугайся и не огорчайся: я абсолютно спокоен на тот счет, что никакого разочарования тебе переживать не придется. Я не знаю, как это выйдет; решишь ли ты, что к данному материалу твое требование неприменимо в полной мере, или найдешь, что, в сущности, все это при всей сложности выражено доходчиво (доходчиво потому, что очень эмоционально) — не знаю. Знаю только, что ты примешь. И не только примешь. Знаю также, что тебе, Листик, издалека и в твоем неведении относительно всего этого, некоторые мои фразы могут неприятно резануть, ты усмотришь в них признаки странной самоуверенности, неуместной гордости и т.п. К сожалению, это недоразумение неизбежно, и я не могу найти способов убедить тебя при помощи писем, что это совсем не самоуверенность, а нечто качественно и принципиально иное. Я никогда до <19>47 года не был столь скромного мнения о собственной персоне, как теперь. Боюсь, кстати говоря, что мои слова насчет близости старых друзей ты поняла в каком-то слишком уж грандиозном смысле. Я ведь говорил о том, кто мне близок, интересен, понятен, с кем у меня был общий язык, а не о том, с кем я идентифицировался. Отождествление себя с Адр<ианом>[6] в конце его пути мне и в голову не приходило. Я знаю то, о знании чего Леон<ид> Фед<орович>[7] только мечтал — да; но повторяю опять: в этом нет ни на грош моей личной заслуги.
Посылая то стих<отворение>, я думал, что ты его воспримешь под другим углом, чисто личным, и не учел, что дефекты, свойственные той стадии (начало <19>50 г.), могут резать слух. Ты совершенно права насчет «Азраила» «горе влеком я» (перечеркни и читай: «лишь тобою ввысь влеком я»), — и теперь такого yж не случается. Я не согласен относительно «успения» (для этого не нужно никакого словаря, смысл этого слова известен десяткам миллионов людей — всем, кому ясен смысл слова «рождество»), — и, разумеется, Приснодевы. Это не случайно оброненный мимоходом архаизм, выветрившийся наподобие всяких Фемид и Аврор, а выражение одного из центральнейших понятий концепции, раскрываемых последовательными этапами. Неуместно там другое, соседнее слово — престол.
Допускаю, козленочек, что твое мироотношение реалистичнее, хотя это не вполне вяжется с трагизмом. Мое же — не реалистично, а реально. Это не игра словами. Верно, что я ошибался во времени, сроках и т.п. Вполне могу ошибаться и теперь и вовсе не претендую на дар прорицаний. Я только уверен, что не ошибаюсь относительно духовной стороны некоторых явлений и процессов и в их направленности. Всякий специализируется на чемнибудь, я — на метаистории. Все может сложиться даже совсем печально для нас, но это нисколько не поколеблет моего отношения к вещам, ибо оно основано не на том, хорошо нам с тобой или плохо, а на высшей объективной реальности. Поэтому я и говорю, что такое мироотношение реально.
Твое представление, девочка, о моей оторванности от жизни и о потере чувства реальности очень преувеличено, чтобы не сказать неверно, и виной тому — твоя оторванность от меня. Верно твое представление о моей оторванности только касательно некоторых практических деталей, но не общего и целого. Я читаю газеты, журналы, новые книги, иногда вижу новых людей, переписываюсь, и у меня на плечах все-таки есть голова. Не зная, на чем основаны, как на камне, мнения другого человека, не совпадающие с вашими мнениями, неправильно прибегать к самому примитивному объяснению: потерял-де чувство реальности. Революционным демократам, например, и даже в свое время большевикам многие бросали подобный упрек. Жизнь показала, кто оказался «реальнее». И меня удивляет мама: ни о чем подобном мы не разговаривали. В этой связи — и о том, как я писал заявления. Никаких поэм в прозе и никакой достоевщины. Могила моей бабушки — это одно, в этом проявилась лучшая сторона человека, в некоторых отношениях прямо-таки редкого; совсем другое — толкование со своей колокольни тех фактов, подоплека которых известна только мне. Верно лишь то, что я вообще не умею хорошо писать официальных документов, но не за счет включения в них лирического элемента, а за счет отсутствия особого юридического, практически-делового мышления. Могу, впрочем, успокоить тебя тем, что вообще не собираюсь писать куда бы то ни было.
То, что ты писала о родных и друзьях, читать мне было, конечно, больно. Больно еще и потому, что я иначе, чем ты, гляжу на свою вину перед ними и, следовательно, не могу не считать их отчасти правыми — в отношении ко мне, разумеется, а не к тебе. Но глубокое и совершенно цельное чувство у меня сохранилось только к Саше[8], Анечке[9], Сереже[10] и Тане Волковой. Кстати, почему ты не присылаешь Бишиных стихов?[11] Очень-очень прошу. О С<тефановиче> и Х<...>[12] я знал уже тогда. Сомневаюсь, жив ли он. Злобы на них у меня больше нет. Не вполне понял, кого ты имела в виду, говоря о раскрытых ртах во время чтения стихов и о бездействии потом. Таня О<ловянишникова> меня тронула. Не знаешь ли, где и как она теперь? Жива ли Полина Ал<ександровна>?[13] Хотел бы знать, жива ли Галя Р<усакова>, но не знаю, как это сделать. Я ее видел 7½ лет назад, это была потрясающая встреча, какие бывают раз в жизни. Наверное, она думает, что меня нет в живых. Должен еще сказать, что замечательно показала себя Тат<ьяна> Влад<имировна>[14], но я опростоволосился так, как ни с кем, и теперь, вероятно, она не хочет обо мне знать. Об остальных — посмотрим, что получится впоследствии. О здоровье — в след<ующий> раз, сейчас уже негде. Во всяком случае, не преувеличивай, дитя, ни моих недугов, ни моего легкомыслия. Мама присылает лекарства, и я аккуратно делаю все, что говорят врачи и вообще умные люди (в пределах реально-возможного). Кроме того, ежедневно загораю, а зелень вижу немного больше, чем раньше. Самочувствие такое же, как и 2 месяца назад. А вот ты совсем перестала информировать меня о своем здоровье и ничего не пишешь о работе, о занятиях, даже хотя бы о настроениях. Даже насчет экскурсии в лес — не знаю, радоваться ли за тебя или тревожиться из-за непосильной для тебя нагрузки. Дорогой Джони горячий привет; ужасно жаль, что не увижу ее карточки. Друг еще здесь, он, разумеется, передает всякие хорошие слова. След<ующее> письмо напишу около 1/IX, если мама приедет сюда в августе (она хотела), в противном же случае тогда придется написать ей, а тебе на месяц позже. Пиши почаще, драгоценная, бесценное мое дитятко.
Господь с тобой.

Даниил


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

26 Впервые: Лепта. 1994. № 23.

Обратно

1

С именем Джавахарлала Неру связанно сближение Индии и СССР, что, в частности, вызвало в эти годы большое количество изданий, представляющих индийскую культуру, к которым принадлежало и «Открытие Индии» (М.: Изд-во иностранной литературы, 1955). Д.Л. Андреев стремился не пропустить ничего сколько-нибудь значительного из книг, относящихся к Индии, о чем говорит и круг его чтения от «По Индии» (М.;Пг.: Гиз, 1923) В. Бонзельса до «По Индии» (М.: Молодая гвардия, 1956) советского журналиста Д. Краминова.

Обратно

2

Речь идет о книге Р. Тагора «Рассказы» (М., 1955).

Обратно

3

О Ф.М. Достоевском см. также т. 3 (по указателю); Достоевскому в творчестве Д.Л. Андреева посвящена статья Г.С. Померанца «Подступы к пониманию Достоевского в “Розе Мира” Даниила Андреева» // Померанц Г. Открытость бездне: Встречи с Достоевским. М.: Советский писатель, 1990. С. 335–361.

Обратно

4

См.: РМ, 2 (по указателю).

Обратно

5

Имеется в виду перечень произведений, написанных Д.Л. Андреевым в тюрьме, о которых далее идет речь.

Обратно

6

Герой СН Адриан мечтал мистически изменить мир.

Обратно

7

Глинский Леонид Федорович — герой СН; см. примеч. 2 к п. 21-пр.

8

Добров А.Ф.

Обратно

9

Кемниц А.В.

10

Ивашев-Мусатов С.Н..

Обратно

11

Речь идет о стихах А.В.Коваленского, опубликованных в лагерной газете; см. примеч. 2 к п. 18.

Обратно

12

С<тефанович Н.В.> — близкий друг Андреевых и X<ижнякова Г.В.> — школьная подруга А.А. Андреевой. «Через них “органы” узнали о СН. Они, по-видимому, были туда вызваны и оказались принуждены сказать. Д.Л. Андреев простил их и просил не разглашать их имена» (примеч. А.А. Андреевой). Но поскольку о доносительской роли Стефановича в судьбах репрессированных уже сообщалось в печати (см., например: Шенталинский В. Донос на Сократа. М.: Формика-С, 2001. С. 236–240), мы считаем возможным нарушить здесь волю Д.Л. Андреева. Стефанович, с которым он мог познакомиться на Высших литературных курсах, как религиозный поэт был чрезвычайно интересен Андрееву, и особенно близкая дружба их связывала в последние годы перед арестом; см. посмертно изданную книгу Н.В. Стефановича «Страстная неделя» (М.: Изд-во «Белые альвы», 2004). О его роли в аресте Андреева см. также: ПНР. С. 173–175.

Обратно

13

Ивашева-Мусатова П.А.

Обратно

14

Усова Т.В.

Обратно