29. А.А. Андреевой

2 сентября 1955

Радость моя!
На днях я написал Шуре и выслал ей деньги — к сожалению, удалось только 80 руб. Но переписываться с ней не могу, т.к. формально она не является моей ближайшей (прямой) родственницей. Очень жалею, что ты не написала мне подробнее o ее состоянии — физич<еском> и душевном, как она выглядит, чем ее лечат? Лежит она или ходит? — Подозреваю, что характером моего письма ты осталась бы не вполне довольна, но иначе я не мог. Кстати и о Г<алине> Ю<рьевне>[1] напиши, пожалуйста, на каком основании ее актировали, чем она больна? Боюсь, в вопросе об их отношении ко мне нам с тобой будет трудно столковаться. Ты пишешь: «Человек, который после стольких лет, проведенных здесь, знающий, где ты провел эти годы, и могущий говорить так (т.е. как у меня совесть, все сидят из-за меня), не вызывает у меня никаких чувств, даже плохих». Напрасно. Одно то, что Г.Ю., абсолютно ни в чем не виноватая, провела 7 лет в таком месте, должно бы у всякого вызвать по крайней мере чувства глубокого соболезнования и жалости к ней. Надо сделать все возможное, чтобы такие естественные человеческие чувства не притуплялись вследствие частого созерцания подобных зрелищ. И не подсекались вмешательством слишком личного. Но и помимо этого я, как ты знаешь, иначе отношусь к случившемуся с нами и к моей роли во всем этом: совсем иначе. Не только я, но и Г.Ю. прожила эти годы не в раю, а главное — там же провел их ее муж. Переставь мысленно роли, вообрази себя — на ее месте, а меня — на Сашином, а Сашу — на моем. Располагая таким объемом сведений, как Г.Ю., ты вряд ли испытывала бы к виновнику жизненной катастрофы любимого тобой человека прилив добрых чувств. И была бы права, как сейчас права Г.Ю. Да, в моей истории есть ряд смягчающих обстоятельств, но, вопервых, они ей неизвестны, а во-вторых — даже и они не меняют дела по существу, и я остаюсь объективно виноват в вещах, достаточно печальных и вовсе не мелких. Я не понимаю даже, против чего тут можно спорить или на каком основании гневаться на Г.Ю. (да еще в такой степени, что чуть ли не вычеркивать ее из числа знакомых), если только сохранить мало-мальскую объективность. Я знаю, конечно, что это вытекает из твой любви ко мне. Но, родная моя, есть вещи, какие даже любовь не должна оправдывать. Ведь мы столько раз могли видеть на примере Шуры, как недопустимо, чтобы любовь, как велика бы она ни была, застилала глаза на объективную значимость вещей. Прости, родная, что я в таком решительном тоне это говорю, но ты сама понимаешь, насколько важен этот вопрос. Каждый из нас должен знать позицию другого в этом вопросе без всяких смягчений.
Спешу еще исправить неверный вывод, который ты сделала относительно Гали Р<усаковой>. Насколько я знаю, она благополучно ушла и живет по адресу: ул. Красина, д. 14, кв. 16. Но она своим благородством едва не погубила себя совершенно попусту, будучи вызванной в качестве свидетеля. Если напишешь ей несколько строчек, я буду тебе очень, очень благодарен. Но обо мне сообщи только, что я жив и бодр и что беспокоюсь о ней, о В.Ф.[2] и о Пелагее Кузьминичне[3], столько лет ничего не зная об их семье.
6 августа у меня была мама. Держит себя в руках она очень хорошо, но, конечно, нельзя не видеть, что, в сущности, это — комок нервов, каждый из которых пронзительно кричит на свой лад. Возвратившись в Москву, она тотчас же известила меня об этом открыткой, но с тех пор не было ничего больше, и это начинает немного беспокоить.
Кстати, ты говоришь, что не преуменьшаешь трудностей моей жизни. Дорогая моя, кому же мог бы прийти в голову упрек, что ты их преуменьшаешь? Как раз наоборот: ты их сильно преувеличиваешь: вот в чем соль! Уверяю тебя, что не так страшен черт, как его малюют. Не знаю, как было бы для тебя на моем месте (разные характеры и склонности), но для меня в высшей степени полезно пробыть несколько лет (не до бесконечности, разумеется) там, где я нахожусь. Плодотворность этого я вижу постоянно и со временем — если доживу — докажу. И наоборот: твоя «специфика» кажется мне чем-то кошмарным. Одна хотя бы вечно нависающая угроза перемены места чего стоит! Не говоря уже о таких «подарках жизни», как твоя шефесса. Во всяком случае, я бы там столько времени, конечно, не выдержал бы — психически, а м. б., и физически. Ведь почему для меня был так исключительно тягостен период <19>43–<19>44 г.? Потому что я был лишен тогда главнейшего, без чего начинаю духовно хиреть с ужасной быстротой. А в твоих условиях я был бы его лишен, если не полностью, то на 80 %. Твое здоровье не выходит у меня из головы, особенно мысль о твоих несчастных, бедненьких нервочках. Ах, мой Листенька! Конечно, будь я рядом, я бы согрел, обласкал, отходил бы тебя; но все-таки ведь я не чудотворец, и меня мучат раздумья о том, как в будущем осуществить абсолютно необходимый для тебя период отдыха, период такого безоблачного far niente [Far niente — безделье (итал.). — Ред.], когда лечение является единственной неприятной обязанностью. А о своем здоровье могу сказать (тьфу-тьфу через левое плечо! чтобы не сглазить!): последний месяц я чувствую себя гораздо лучше. Главное — сердце за целый месяц напомнило о своем существовании только 1 раз. Это чего-нибудь да стоит, если учесть, что в июне — июле оно давало о себе знать каждый 2-й день. Гастрит тоже молчит, поскольку теперь я не ем ни черного хлеба, ни капусты — этого страшного порождения Вельзевула.
Девочка, я не понял: какой «Аустерлиц» ты готовишь? Из «Войны и мира»? Не забудь пояснить. Судьбе теленочка очень рад, а насчет Гумилева[4] ты меня поразила: я думал, что от него ничего не осталось, да и не жалел: слабо. Но, значит, уцелело и еще кое-что? Спасибо, Солнышко, это — сюрприз. А вот когда ты пришлешь наконец Бишины стихи? Ведь жду уже 4-й месяц! И никакой реакции, пожалуйста, не бойся. Все равно ведь узнаю, рано или поздно! А сейчас психологический момент сравнительно благоприятный.
Я когда-то спрашивал, но ты так и не ответила (может быть мое письмо не дошло): знаешь ли ты, где находятся эскизы к «Гамлету»[5] и другие вещи? И второе: какова судьба Сережиных вещей?[6] Сообщением о Наташе[7] ты меня поразила: я был уверен почему-то, что она благополучно прожила эти годы, если, конечно, в понятие «благополучие» можно включить невольный отъезд в Кишинев. Кстати, почему именно Кишинев? Ломаю голову и ничего не могу сообразить. А корни века, лес, лунная симфония[8] и пр<очее> утеряны?
То, что ты пишешь об Улановой, меня радует в высшей степени, и я мечтаю, как мы будем смотреть ее вместе. Что же касается вашей с Джони мечты о сибирском домике, то нельзя ли все-таки куда-нибудь потеплее? Хтя я и хожу босиком по снегу, но ведь не в 40°-ные морозы! По правде говоря, если выбирать из чисто джэклондовских перспектив, мне больше улыбались бы пейзажи в стиле Сказок Южных морей...[9] В отношении же количества шансов на реализацию мечтаний оба варианта прелестны в равной мере. Думается, что более вероятно совсем другое. И мы еще успеем повидать многое из того, о чем мечтаем.
Два слова о II части «Фауста». Я вижу в ней очень много недочетов, неувязок и, во всяком случае, массу «спорного». Что бесспорно, так это финал, и выше я не знаю ничего во всей мировой поэзии, исключая «Божественную комедию». Если бы к такому парению духа подводил текст, написанный не на уровне все-таки Гёте, а даже на уровне Щипачева — ради такого финала пришлось бы принять щипачевские вирши. Я за эти годы перечитывал Фауста 2 раза. А ты?
Хочу [сказать] еще несколько слов по поводу твоей мысли, что «горизонты» не заслоняют от тебя боли за близких. Для меня — тоже; тут нужен другой глагол: не «заслоняют», а изменяют ее характер, ее окраску; если хочешь, что-то вроде «просветляют», озаряют, переводят в какой-то другой план, вроде того, как гениальный реквием или «со святыми упокой» переводят в другой регистр боль личных утрат.
Мои ожидания, что это лето станет в моей внутренней жизни большим рубежом, не вполне оправдались. Но обогащение произошло огромное. Теперь лишь бы подольше тянулся период досуга да не мешали бы болезни. И дело будет в шляпе.
Просьбу же твою о нескольких словах к Джони я, к великому сожалению, выполнить не могу. Я никогда, ни при каких обстоятельствах не умел писать к человеку, с которым еще не имел личного контакта. У меня к ней самое теплое чувство, но я не знаю слов. В лучшем случае получилось бы несколько глупо-банальных, официально-вымученных фраз. Не сердись, пожалуйста: это вовсе не лень и не отсутствие желания. Ты лучше просто передай ей мою радость от сознания, что она есть на свете, и бесконечную благодарность за тебя. Ты спрашивала о специальности: экономика, финансовое дело[10]. Разумеется, шлются всякие приветы.
Перебираю все твои пальчики, я помню наизусть их все, со свойственной каждому из них физиономией. Следующее письмо думаю написать 1 октября, но если ты его не получишь вовремя, ради Бога, не волнуйся: это только будет означать, что пришлось писать маме, а тебе отложить до 1 ноября. Кстати, сегодня от мамы — посылка и открытка. Ее замучил ремонт и — удивительное дело! — жара. Где она нашла жару в это хулиганское лето — непостижимо. Ты, бедненькая, так и не согрелась, наверное... Целую тебя и ласкаю, мою ненаглядную синюю птичку.

Даниил


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Хандожевская Г.Ю.

Обратно

2

Еремеев В.Ф.

Обратно

3

Русакова П.К.

Обратно

4

Речь идет о занятиях А.А. Андреевой художественным чтением. В письме к Д.Л. Андрееву от 13 июля 1955 г. она писала: «...сегодня твоего “Теленочка” пробовала читать, и он у меня, кажется, пойдет (до сих пор из твоих вещей получался один “Гумилев”). Кстати, “Теленочек” пользуется огромным успехом. Еще из новых вещей сделала маленькую “Застольную” Бернса. Очень хочу размахнуться на “Аустерлиц”, но трушу». Стихотворение «Гумилев» см.: 2, 517; «Теленочек» — см. примеч. 1 к п. 26-пр.

Обратно

5

Эскизы А.А. Андреевой к неосуществленной постановке «Гамлета» У. Шекспира погибли при аресте.

Обратно

6

Речь идет о живописных работах С.Н. Ивашева-Мусатова, многие из которых сохранились.

Обратно

7

Кузнецова Н.В.

Обратно

8

Незаконченная поэма «Корни века», повести «Лес» и «Лунная симфония» — произведения А.В. Коваленского, уничтоженные «органами» после приговора.

Обратно

9

Сказки южных морей — здесь, возможно, имеется в виду сборник «Рассказы Южного моря» (1911) Джека Лондона.

Обратно

10

Речь идет о профессии З. Рахима.

Обратно