30. Д.Л. Андрееву

11 сентября 1955

Родненький Зай!
Вчера вечером пришло твое письмо. Я заметила, что они приходят именно 10-го. Напиши мне, писал ли ты в июле — мне интересно выяснить, не пропало ли одно твое письмо. Я очень рада, что тебе удалось написать Шуре. Только прежде, чем перейти к этой болезненной теме, я хочу порадоваться чудесному стихотворению. Хороший мой, какой ты умница, что придумал слать мне такие открыточки![1] Конечно, это — Сережино стихотворение[2]. Т.е. бывшего Сережи. Какой он сейчас, я совершенно не представляю себе.
Ну, начинается тяжелый разговор. Милый, я мало что могу прибавить к тому, что раньше писала о Шуре. Я ее не видела с весны <19>51 года. Она выглядела очень плохо, и душевное состояние было плохое. Это не человек, а трагическая развалина — и физически, и душевно. Точно, чем она теперь больна (только ли язвой или еще чем-нибудь), я не знаю, хотя последний раз говорила с лечащим ее врачом. Врачи тоже бывают всякие, эта — не очень хороший врач, молодая женщина. Хорошо одно: она хорошо относится к Шуре и делает для нее все, что возможно. Чем ее лечат—не знаю, думаю, что не особенно хорошо. Вообще, я рада, что ты написал: как бы ни лечили, а долго она не проживет.
Недавно мне описывали ее внешность: угловатая, черная, очень странная фигура с потухшими глазами, похожая Мефистофеля. Я ее тоже видела примерно такой. Чем больна Г.Ю. [Хандожевская], не знаю, но знаю, что довольно бодра. Много занималась самодеятельностью как художник.
Ты очень не прав в одном: если б веревочка начала виться не с нас, а с любого другого (чего не произошло случайно), у меня хватило бы здравого смысла и объективности никого не обвинять в том, в чем виноваты (или не виноваты) все. Жаль, что так не случилось. Не у меня, а у них—семейный масштаб. Аленушка Лисицына имела больше оснований для всяких плохих чувств по отношению к нам, гораздо больше, но она их не имела. Не только к тебе она прекрасно относится, но она была и моим другом, когда мы увиделись сразу после всего этого, и я уверена, что и теперь у нас все было бы хорошо. Потому что она человек, а все эти — мелочь, не умеющая думать. Так что мы с тобой вряд ли сговоримся по этому вопросу. Между прочим, я послала Бише открытку. Вряд ли ты тоже остался бы доволен ее содержанием: я написала что могла о пересмотре дела, сообщила твой адрес и написала, что если он хочет знать что-нибудь еще, то пусть пишет мне. Конечно, он не написал. Ну, я думаю, мы с тобой слишком уж много говорим на эту тему. Кстати, ни к Стеф<ановичу>, ни к Гале X<ижняковой> у меня никогда не было злого чувства. Это на тему об объективности.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Д.Л. Андреев присылал А.А. Андреевой свои стихотворения, переписанные мельчайшим почерком на почтовых открытках.

Обратно

2

Речь идет о стихотворении «Концертный зал» (1, 41), посвященном С.Н. Ивашеву-Мусатову, страстно увлекавшемуся музыкой; в нем идет речь о Большом зале Консерватории.

Обратно