31. А.А. Андреевой[*1]

3 октября 1955

Родная моя,
в программе письма — несколько очень волнующих меня тем. Последовательность их будет случайна, не обращай на нее внимания.
Свою злополучную фразу[1] перед нашим расставанием я помнил и не мог себе простить: я боялся именно того, что она врезалась тебе в память и увеличивает твою тревогу. Вот дернул черт! И притом же пальцем в небо. Я помню слова Адриана: «Нет, Леон<ид> Фед<орович>, горбовская душа — живучая, она вроде ваньки-встаньки». И еще запомнил на веки веков маленькое ярко-блестящее белое пятнышко в перспективе залитого солнцем переулка: это ты стояла у подъезда в белой блузке. Я ведь тогда принужден был повернуть, пересев в другую машину, у самого аэродрома. И представь: Калуж<ская> площадь, Якиманка, мимо дома Глинских, и наконец монументальный, величественный, широкий и даже с настоящими чугунными перилами мост — украшение, гордость Красной столицы. Совпадение было по трясающим[2].
О «Гамлете» я, по правде говоря, боялся спрашивать, особенно после того, как ты один раз не ответила (очевидно, не получила письма). У меня оставалась крошечная надежда... Мне и сейчас кажется, что кое-что из твоих работ могло остаться в квартире, просто у соседей. Если бы мама была помоложе и лучше понимала, что такое искусство (и для тебя как художника, и объективно), она бы давно уж выяснила этот вопрос досконально.
Спасибо, что написала о Шуре. В нескольких словах ты сумела нарисовать такой яркий образ, что к нему, кажется, добавить нечего. Но ответа на мое письмо до сих пор нет; очевидно и не будет. Что для меня это значит, ты представляешь сама. Из каких побуждений не ответил на твою открытку Биша — мне неясно, в особенности если учесть, что твои отношения с Шурой более или менее наладились. — Если моя встреча со всеми ними состоится — а, очевидно, так и будет — это будет нечто до того безумно тяжелое, что и представить трудно. А на «мучительную» тему скажу еще вот что: наиболее вероятно, что ты права относительно твоей «роли» и реакции на нее со стороны остальных; а я прав касательно моей роли и реакции на нее со стороны остальных. Тут не противоречие, а разница в существе обеих ролей. Больше эту тему постараюсь не затрагивать, т<ак> к<ак> действительно об этом надо говорить много часов кряду, а не писать. Но только, любимая моя, откуда ты взяла, будто я упрекаю тебя в слишком «женском» отношении к вещам? Ничего подобного мне и в голову не могло прийти. Как раз наоборот: я всегда поражался в тебе именно свободе от этого специфического отношения к вещам. Достаточно было видеть твое отношение к Гале Р<усаковой>, к Марине[3], не говоря уж о еще более трагических, болезненных вещах. Что же касается другого оттенка отношений, который ты называешь домашним, то в большей или меньшей степени оно свойственно всякому человеку, кроме абстрактных, старых сухарей, и, в своих границах, оно законно и уместно. Но иногда в поведении любого из нас оно прорывается за эти границы, и тогда, по-моему, желательно это осознать и преодолеть.
Судьба леса[4] и пр. Ты говоришь «как же иначе». А во-первых, так, что люди со здравым смыслом и не утратившие присутствия духа могли бы использовать те полгода оттяжки, ради которых я старался затянуть все что мог. Уверена ли ты, что они действительно не придумали ничего, кроме того нелепого варианта, который в конце концов поставил их самих в ужасное положение, а другим причинил одни неприятности? Ведь та река, кот<орая> течет через Владимир, протекает и в дачной местности под Москвой, и все мы не раз ездили туда, жили и гуляли. Второе. Когда абакумовские подручные предложили мне подписать (скрепить своим согласием) распоряжение об уничтожении всего моего архива, я подписал его с категорической письменной оговоркой, протестуя против уничтожения, во-первых, собрания сочинений Леонида Андреева в 8 томах, изд. 1913 г. (если эти ослы даже не знали, что это издание можно достать в любой публичной библиотеке, купить у любого букиниста), а во-вторых, странников[5]. И думаю, они находятся при моей папке. (Многие стихи Олега[6] целы и невредимы.) А Биша в аналогичных обстоятельствах вел себя, как я слышал, совсем иначе. — Кстати, я так и не знаю, уважили ли тогда мою просьбу о передаче в Литературный музей писем отца и прадеда (брата Т. Шевченко).
А то, что стихи ты прислала только через четыре месяца после предупреждения о них,—очень хорошо: свалившись как снег на голову, они и в самом деле могли бы меня вывести из колеи всерьез и надолго[7]. Ну кто бы мог поверить, что автор когда-то обладал крупным талантом? Ты писала, что они хороши в формальном отношении. Но, дорогая моя! В чем ты ухитрилась заметить хотя бы внешние достоинства? Ни единого свежего образа, ну хоть интересного ритмического хода, выразительного звучания, яркой рифмы! Подобная халтура исчисляется сотнями тысяч... И это—автор таких шедевров!.. Очень жду второго, может быть, хоть в нем мелькнет хоть что-нибудь. Вот это так трагедия. А не кажется ли тебе, что спад начался уже очень давно, примерно в <19>43 году? Вспомни «Партизан», «Дочь академика»... Даже последние главы «Корней»[8] значительно уступали первым главам. Но, конечно, это могло быть временным явлением, если бы не последовавшая за этим катастрофа. Несчастье еще и в том, что он оказался в твоих условиях, а не в моих: мне представляется, что в твоих условиях гораздо труднее сохранить достоинство и просто самого себя.
А вот в удаче «Каменного гостя» я совершенно уверен. Если тебе раньше не хватало практического знания сцены, то теперь этот пробел заполнен. А в том, что ты обладаешь настоящим талантом художника-декоратора, может сомневаться или не видавший «Гамлета», или идиот.
Ваша реакция на амнистию мне, конечно, понятна. (Друга она не касается.) Начинает казаться, что наша с тобой встреча ближе, чем я раньше предполагал. Сроки загадывать боюсь — с этим часто попадаешь впросак, но надеюсь я при этом не на то, на что мама, а на цепь мероприятий общего порядка. Может быть, даже бросим якорь на некоторое время в Подсосенском[9]. Но при этом обозначаются некоторые такие сложности и трудности, перед которыми я останавливаюсь в полном недоумении: как же я должен себя вести и что делать. Ты, безусловно, некоторых из этих сложностей даже и не подозреваешь. Надо полагать, пенсия инвалидов Отечественной войны будет восстановлена. Но это — мелочи; гораздо сложнее другое, о чем при встрече. Что же касается целины, то необходимость этого отпадает, по-видимому, совершенно.
Молчание джониного отца[10] выглядит действительно озадачивающе. Я не совсем понимаю, какой мотив ты подразумеваешь, сравнивая это с молчанием Александра Викторовича. Но вариант, будто был прислан адрес другого лица, кажется мне мало вероятным. Вероятнее, что адрес не вполне точен: ведь именно это случилось в <19>49 году, когда мне был прислан твой адрес и я отправил по нему 2 письма, вернувшихся назад за ненахождением адресата. Впоследствии оказалось, что в цифрах адреса отсутствовала одна единица. Если б не это, ты имела бы от меня весточку на 4 года раньше. А потом возможность переписки с тобой отпала совсем. Не произошло ли и тут что-нибудь в этом роде? Кстати, никакого письма тебе в июле я не посылал. Я использовал право на него в конце мая, когда понадобилось срочно написать маме.
Мама пишет, что Дюканушка в отпуске и они собираются к тебе и ко мне, но еще не решили, к кому раньше. Погода ужасная, и я очень боюсь, как они проделают такие путешествия в глухую черную осень. Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла... Помнишь Лермонтова? Ты спрашивала об имени Олегова друга[11]. А к папе с мамой это отношения не имеет, конечно.
Чувствую себя хорошо: в сентябре было только 2 дня, когда пришлось принимать нитроглицерин. Это было связано с тем, что лечение зубов и устройство протезов принуждало меня несколько раз подниматься на высокий этаж. Это, как и подъем тяжестей, до сих пор удается мне плохо. По ровному же месту хожу недурно: час—на свежем воздухе и еще около часа расхаживаю по комнате, но не подряд целый час, конечно, а по частям. Вообще, пока я остаюсь на одном месте, и без особых волнений, все идет отлично. Усиленно работаю; много сделал за последние полгода. Душевное состояние довольно устойчиво и было бы еще лучше, если бы я мог быть уверен, что останусь здесь до весны. Ко всем переездам я испытываю глубокое отвращение, и прежде всего потому, что плохо представляю, как я с ним справлюсь. Ведь сейчас я не могу даже поднимать или носить собственного багажа, хотя он вовсе уж не так rpoмоздок. Но так как состояние сердца улучшается, хотя медленно, но верно, то я и надеюсь, что к весне смогу справиться со всяким переездом.
Внимательно и с большим интересом прочитал «Открытие Индии» Неру. Он тоже односторонен, рационалист, благоговеет перед научным методом, собственного мировоззрения у него так и не выработалось; но в каждой странице чувствуется огромная культура, широта и крупный масштаб личности. А главное — он прекрасный человек, гуманист в настоящем смысле слова, и заслуги его перед Индией колоссальны. Словом он владеет блестяще, книга читается с неослабевающим интересом. Прочитал еще присланные Дюканушкой рассказы Тагора (подбор, впрочем, не слишком удачен) и великолепно изданную книгу И.П. Минаева «Дневники путешествия в Индию и Бирму»[12]. Эти дневники, относящиеся еще к <18>80-м годам, опубликованы только теперь в сопровождении весьма солидных комментариев. Помнишь ли ты, что в начале <19>47 года я подумывал о биографии Минаева для Географгиза и ходил к его племяннице, после чего С. Матвеев поднял вопрос о пенсии для нее в Академии Наук? Теперь книга издана прямо-таки роскошно. Вообще же читаю очень мало за неимением времени. Прости, родная Проталинка, если неумышленно чем-нибудь обидел или задел тебя в предыдущих письмах: это могло случиться только в том случае, если ты что-нибудь не так поняла вследствие неясности, неточности выражений. Целую и нежно обнимаю. Крепись, мой бедный, усталый кротик, скоро уж не надо будет рыться в земле — вылезем на свет Божий. Не падай духом.

Даниил
Сердечный привет Джони[13].


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: Лепта. 1994. № 23.

Обратно

1

«Незадолго до ареста, когда казалось, что жизнь начинает налаживаться, — вспоминала А.А. Андреева, — Даниил сказал, что вновь пережить то, что они пережили, он бы не смог».

Обратно

2

Здесь идет речь о совпадении описанного в СН эпизода, когда одного из героев романа, Л.Ф. Глинского, увозят на Лубянку, с обстоятельствами ареста самого Д.Л. Андреева, которого начиная с Якиманки везли тем же путем; см. также: 1, 15; 4, 75, 78, 82. Адриан — герой СН.

3

Гонта М.П. — одно время близкий друг Д.Л. Андреева, см. примеч. 1 к п. 2-пс.

4

Имеется в виду повесть «Лес» А.В. Коваленского.

Обратно

5

Имеется в виду роман СН.

6

Олег Горбов — герой СН, поэт, здесь и далее, говоря о стихах Олега, Д.Л. Андреев имеет в виду свои стихи.

Обратно

7

Речь идет о стихотворении А.В. Коваленского «Открытое письмо мистеру Даллесу», приведенном А.А. Андреевой в письме к Д.Л. Андрееву от 3 сентября 1955 г.; см. также примеч. 2 к п. 18-пр.

Обратно

8

Речь идет о сочинениях А.В. Коваленского.

Обратно

9

То есть у родителей А.А. Андреевой.

Обратно

10

В. Круминьш вела розыски отца, бывшего офицера латвийской армии.

Обратно

11

Здесь цитируется начало поэмы М.Ю. Лермонтова «Беглец» (конец 1830-х); Олегов друг — т.е. друг Д.Л. Андреева — З. Рахим, называвший себя Гаруном аль-Каири.

Обратно

12

См.: Минаев И.П. Дневник путешествий в Индию и Бирму. 1880 и 1885–1886. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1955.

Обратно

13

В заключение письма приводится начало поэмы «Навна» (1, 203).

Обратно