33. А.А. Андреевой

2 ноября 1955

Доброе утро, мое Солнышко! Прежде всего, спасибо тебе, дорогая, за все карточки. Сказать о них можно много, но главное в том, что несмотря на отчаянно измученный вид, от которого сердце обливается кровью, в твоем облике сохранилось и даже возросло что-то необыкновенно тонкое и романическое. Это замечаю не я один. Особенно хорош тот снимок, где ты в пальто (вероятно, это то самое, которое я как раз не успел посмотреть перед моим отъездом, но которое оказалось готово к твоему?[1]). Сегодня мне подарили альбомчик, куда я все это вклею.
Представляю, как ты сейчас, бедняжечка, работаешь, и удивляюсь, что ты еще находишь минуту для писем. Родненькая, когда ты так загружена, лучше поспи лишних ½ часа, чем писать. Я потерплю, ведь я и сам был какникак оформителем, я представляю, каково тебе в такие периоды, да еще с вашей спецификой в придачу[2]. Но, кажется, дело и в самом деле движется к концу. По-моему, в декабре — январе мы сможем получить аттестат зрелости[3]. За этим должен будет воспоследовать экзамен в вуз и несколько лет учебы, тем более увлекательной, что здоровье наше находится в самом студенческом состоянии. Если даже одна только мысль о некоторых предстоящих предметах изучения кончается вызовом сестры и принятием нитроглицерина, камфоры и пр., то легко представить, сколь разнообразными приключениями ознаменуется и чем закончится наше с тобой второе студенчество. Ты об этом беседовала с Дюканушкой, но он — профессор отнюдь не горьковского университета жизни, и оба вы еще и не представляете некоторых трудностей, лично мне предстоящих.
26-го была мама. В общем, все было как и в прежние разы, только она показалась мне что-то очень уж бледной. Разумеется, для нее подобные поездки, да еще с изрядной поклажей, абсолютно непозволительны, но ты сама знаешь, как трудно ей что-ниб<удь> втолковать. Не знаю, рассказывала ли она тебе про могилы Добровых? Во всяком случае, если у тебя будет хоть какая-нибудь возможность, сообщи, пожалуйста, Шуре и Саше, что за могилами все эти годы заботливо ухаживает В.П. Митрофанов. Мама именно там его и встретила, а мне он передал кое-какие продукты. Меня удивило и страшно тронуло все это: я никогда не ожидал от этого холодного, казалось бы, человека такого отношения к памяти стариков. А когда будешь писать маме, попроси ее передать ему адрес Шуры: м. б., он напишет ей или вышлет денег. Вообще, ужасно радостно узнавать о людях что-нибудь неожиданно хорошее.
Ну, несколько слов на мучительную тему, ответь непременно: 1) жива ли Полина Ал<ександровна>[4], и если нет, то когда именно она скончалась? 2) Присутствовала ли при смерти Марии Вас<ильевны> Ус<овой> Ирина и не известно ли, где они с мужем теперь?[5] 3) М.б., и кроме жены Ивановского и Наташи[6] попал в такое же положение еще кто-ниб<удь>, о ком я не подозревал? 4) Не знаешь ли ты; каково было отношение Сережи Матвеева к ним: добровско-коваленское или белоусовско-кемницкое?[7] Как грустно, что тебе все время приходилось иметь недалеко от себя людей именно первого, а не второго типа. 5) Не слышала ли ты чего-нибудь о Тане В<олковой> и ее родных: в Москве ли она и ее сыновья, сестра? (Все-таки не поленись, девочка, потрать ¼ часа и перепиши мне Бишино первомайское стихотворение.) В то, что мое письмо не дошло до Шуры, я не очень верю. А деньги?.. Дело в том, что оно невольно у меня получилось в каком-то бодром тоне; учитывая ее характер и положение, теперь я догадываюсь, что он мог ее даже обидеть и внушить кое-какие неправильные представления. Что касается Ивановского, то меня не удивляет его состояние: другого от него и ожидать нельзя было. Думаю, что Василенко — еще хуже[8]. А Сережа... но Листик мой, не знаю, хотим мы его «знать» или не хотим, но ясно, что он нас знать не хочет. Этого мало: подобное отношение будет передано через Аню и Андрея[9] большому кругу людей, связанных с бывш<ей> гимназией Репман. Все больше и больше жалею, что для меня непозволительно покончить счеты с жизнью раз и навсегда. Но не пугайся этой фразы: мне этот выход запрещен и исключен. И точка. Еще вопрос: насчет района Якиманки — хорошее, дурное или просто странное?[10] Что же до Гали Русаковой, то я подозреваю, что семьи давно нет: старики, вероятно, умерли, а Галя если жива, то могла куда-либо переехать. Их совместная жизнь с В<иктором> Фед<оровичем>[11] уже и тогда не казалась мне устойчивой.
Но «мучительная тема» преподнесла мне новый сюрприз и с такой стороны, с которой я, по собственной дурости, не ожидал: это — то, что до тебя дошла сплетня о друге Олега[12]. Скажу одно: ты сама, светик мой, знаешь, как легко возникает и как трудно затухает абсолютно ничем не заслуженная нехорошая молва о человеке, основанная либо на недоразумении, либо на дурной воле и искаженности восприятия людей, сводящих личные счеты. Олег обязан своему другу такой огромной помощью, что если он благополучно переживет этот и еще 2-3 года, то в этом скажется в значительной мере роль его друга. Кстати, меня удивило слово «товарищи» во множеств<енном> числе, которое ты в этой связи употребила. «Товарищ» — один, все исходит от него[13]. Сам по себе он хороший, прекрасно ко мне относящийся (как и я к нему) человек, но сложный, болезненный, противоречивый и с огромным самолюбием. Плюс к тому — недоверчивость, подозрительность, своего рода esprit mal tourn [ Здесь: свойство истолковывать все в дурном смысле (фр.). — Ред.]. Причины его антипатии мне известны, мне только жаль, что отзвуки этих конфликтов достигли тебя, да еще в таком искаженном виде. А к пересмотру это, конечно, не может иметь никакого, даже косвенного отношения (даже в том абсурдном случае, если бы «товарищ» был прав на 100 %). По-видимому, столь же неправильно (или, во всяком случае, преувеличено) твое представление о моем заявлении.
Что за дикая история с отцом Джони! Могу представить, какую боль вынесла она и выносит из-за этой смены надежды и безнадежности. Собирается ли она предпринять какие-нибудь шаги к окончательному выяснению его судьбы, и какие именно? Передай бедненькой от меня самые теплые, лучше горячие слова, какие сумеешь найти: в непосредственном общении это удобнее, легче. И не забудь писать мне о ее здоровье. Но вот про Чернушку ты написала так, что в первую минуту напугала меня насмерть. Конечно, жаль и кошку, но из твоих слов выходило, что это — только первая жертва «царицы грозной», которая «идет на нас сама и льстится жатвою богатой». То ли я неправильно разобрал одно слово, то ли ты что-то не так написала, только я эдакого кошмара наяву не в состоянии допустить при всей моей склонности к апокалиптике. Впрочем, картина охваченной галлюцинациями черной кошки, мечущейся среди ночи по комнате, — инфернальна сама по себе, даже и без перспектив пушкинского «Пира»[14]. А для твоих нервов — нагрузка и вовсе излишняя. Пишу, а бедного существа уже нет, м. б., на свете.
О «Навне» подожди судить. Ведь это, с одной стороны — только начало, а с другой — само по себе, все в целом, является лишь серединой. Возможно, что относительно д-ра Штейнера ты останешься и в будущем при особом мнении, но дело в том, что к Штейнеру это не имеет никакого отношения, а имеет к некоторой концепции, лежащей под или за всеми текстами и постоянно проявляющейся в различных рядах слов и образов. Это не случайные ляпсусы, а штрихи системы. Именно в качестве штрихов, дополняя друг друга, они имеют свою raison d’etre [Здесь: разумную основу — (фр.). — Ред.] и воспринимаются совсем иначе, чем взятые изолированно. Существует, как данность, некий новый жанр, называемый поэтическим ансамблем. Какая-либо тема, весьма обширная по объему и сложности, может найти адекватное выражение не в поэме, цикле или драме, а в жанре комплексном: все его части связаны между собой единством этой темы, различные аспекты и подтемы которой в них разрабатываются, и в то же время каждая из них является произведением, до некоторой степени автономным. При этом сюда привлекаются поэмы, поэтические симфонии, циклы, даже поэмы в прозе и т.д. — Что же до названий, то почему ты так уверенно пишешь, что я не могу их знать? А если я все-таки знаю? Представь — именно знаю, да притом еще много десятков, и не только названия, но и «ландшафты», и смысл их, и звучание (там, где оно есть), и категории их обитателей, и многое другое. Я все твержу, а ты все не хочешь услышать: недаром же я пролежал, в общей сложности, 1500 ночей без сна. Мало ли какие бывали состояния. Ведь не для красоты же слога сказал я тебе, что знаю теперь много такого, о чем Леон<ид> Ф<едорович> только мечтал. Поэтому не смущайся странными словами: каждое из них, в своем месте, раскрывается и объясняется образно. (Кстати: космос — слово не штейнеровское, а общеупотребительное, а стихиали — мое. При чем же тут доктор?..)
Целую и обнимаю, моя ласковая девочка! Теперь, после праздников, буду ждать писем, потому что ты будешь посвободнее. Спокойной ночи.

Д.
Продолжаю: <...>[15]
P.S. Только что [получил] твое поздравительное письмо. Спасибо, бедная моя крошечка! А почему ты огорчилась своими словами о «Навне»? Колоссальные комплименты и 2 мелких замечания — чего же мне сердиться? А в общем — подожди судить до окончания.
[На стр. 3 письма сверху приписка] Привет от друга.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Фотографировать заключенных, по свидетельству А.А. Андреевой, было разрешено возившему им посылки экспедитору с требованием, чтобы в кадре не было никаких примет лагерной обстановки. Пальто, о котором идет речь, было сшито незадолго до ареста; фото см.: СС, 3, 2 на с. 13 вклейки.

Обратно

2

В письме от 27 октября 1955 г. А.А. Андреева писала: «...чтобы ты имел маленькое представление об объеме работы, скажу тебе, что только для одного концерта надо делать 16 гербов республик, 16 костюмов <...> 13 костюмов индейцев <...> 8 — украинских, большого тигра, в которого влезают два человека, и это все — едва половина работы...»

Обратно

3

Здесь и далее речь идет о предполагаемом освобождении и последующей жизни.

4

Ивашева-Мусатова П.А.

Обратно

5

И.В. Усова после возвращения из ссылки ее мужа В.В. Налимова была вынуждена вместе с ним скитаться и при смерти матери не присутствовала; кроме того, в это время она была в ссоре с сестрой, Т.В.Усовой, и матерью. См. об этом ее воспоминания (СС, 3, 2, 435), а также в автобиографической книге В.В. Налимова «Канатоходец» (М.: Прогресс, 1994. С. 218–227 и др.).

Обратно

6

Жена художника А.М. Ивановского, вместе с мужем осужденная по делу Д.Л. Андреева, отбывала наказание в казанской «психушке», как и Н.В. Кузнецова.

Обратно

7

Здесь противопоставляется отношение к причинам ареста; по свидетельству А.А. Андреевой, А.Ф. Добров и Коваленские считали виновными Д.Л. Андреева и А.А. Андрееву, а Е.И. Белоусов и В.А. Кемниц видели причину прежде всего в логике сталинского времени.

8

Как свидетельствовал не слишком благожелательный к В.М. Василенко солагерник, тот действительно «трудно осваивался в лагерном положении»; см.: Ванеев А.А. Два года в Абези. Брюссель, 1990. С. 65.

Обратно

9

Колмогорова А.Д., первая жена С.Н. Ивашева-Мусатова, училась в той же школе, что и Д.Л. Андреев, и ее второй муж А.Н. Колмогоров, — бывшей гимназии Репман.

10

В письме от 15 октября 1955 г. А.А. Андреева писала: «Совпадение твоего пути с Леонидом Федоровичем— поразительно, но, когда увидимся, я тебе насчет района Якиманки расскажу вещи, может быть, еще более поразительные». Совпадением, о котором пишет А.А. Андреева, было соответствие пути арестованного Д.Л. Андреева и героя СН Л.Ф. Глинского на Лубянку, описанного в романе. Кроме того, в лагере А.А. Андреева узнала о действительно существовавшей «антисоветской» группе в районе Якиманки.

Обратно

11

Еремеев В.Ф.

12

Т.е. о друге Д.Л. Андреева — З. Рахиме.

Обратно

13

Речь идет о бывшем сокамернике Д.Л. Андреева В.А. Александрове, который был уверен, что З. Рахим «стукач», но это не подтвердилось.

Обратно

14

Имеется в виду «Пир во время чумы» А.С. Пушкина.

Обратно

15

Далее приводится продолжение поэмы «Навна» (1, 204).

Обратно