35. Д.Л. Андрееву

14 ноября 1955

Заинька ты мой хороший, во всем этом куске не признаю только Афродиты народной[1]. Не признаю, потому что, мне кажется, не подходит греческий (эллинский, а не византийский) термин к русской глубине.
А все так больше, чем хорошо, что у меня никаких слов не хватает, мой дорогой. Я понимаю, как из этого мира страшно выходить на перекресток с пронзительным ветром, дождем и грязью. А относительно доктора Штейнера я неполно выразилась, а ты не понял. Я тебя в антропософии не подозреваю.
Помнишь, когда мы читали о нем[2], осталось впечатление, что это был человек огромных духовных возможностей, проходивший очень близко от самых глубоких и подлинных вещей, но, в силу желания слишком рано конкретизировать и переводить на человеческий язык иного плана понятия, заплутавшийся среди ряда подмен и невольных обманов. Не помню, был ли это наш с тобой вывод или это сформулировалось позже, когда я думала об этом одна.
Чего-то в таком роде я боюсь для тебя. И ты не думай, что ты все говоришь, а я не слышу. Я слышу, но боюсь поверить. И потому мне и пришел в голову Штейнер, что там так часто переплетаются подлинное интуитивное ощущение и незаконная конкретизация.
А у меня, как нарочно, еще усилился контраст с твоей жизнью: без моего ведома, против моего желания, против желания той самой ведьмы, о которой я тебе писала и власть которой кончается, потому что она уезжает домой, меня выбрали в совет актива. Тебе трудно точно в письме объяснить, что это такое, но немножко можешь себе представить. Страшное усиление сквозняка на перекрестке.
Сейчас поздно, и я чуть не ушла спать, но перечла «Навну» и не смогла не написать тебе. Но спать очень хочу, поэтому письмо клочковатое. Вот еще что тебе не приходит в голову: Сережа[3], например, мне кажется, не потому «не хочет нас знать», что не прощает, а просто он нашел свою дорогу наконец, и отношения с нами и воспоминания о прошлом ему будут мешать. Он расписывает вокзал в Караганде, как ты думаешь, что он пишет и на что ему ты и «Навна»? А ты жалеешь, что не можешь кончить счеты с жизнью? Да ты сначала посмотри, кто те люди, отношение которых тебя так мучит, посмотри на них не в разрезе дорогого для тебя прошедшего, а объективно и отдельно от всего. Ну, не плюй, тебе не идет, это я плюну, — и пойдем своей дорогой, за все плохое, что сделали, заплатим, когда спросят. Найдутся друзья, которые пойдут рядом, встретил же ты друга (очень рада и верю, что все не так, как говорили Пар<ин> и Алекс<андров>[4]), встретила я мою дорогую девочку с трогательным, чистым, детским сердечком и героической мужской жизнью. А они все пусть живут как умеют. Или не живут.
Спокойной ночи, родной, у меня глазки закрываются. Привет от моего ребенка, она мне сегодня сделала железный совок, чтобы я не бросала уголь в печку руками. Крепко целую.

Листик


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Об Афродите народной см. РМ (т. 3, по указателю).

Обратно

2

См. примеч. 1 к п. 31-пр.

Обратно

3

Ивашев-Мусатов С.Н.; позднее А.А. Андреева признавалась, что ошиблась в отношении к нему, его молчание в те годы, видимо, было вызвано опасением за судьбу друзей, которым могла повредить связь с бывшим заключенным.

Обратно

4

В.В. Парин, освобожденный 29 августа 1953 г., как и В.А. Александров, неодобрительно отзывался о З. Рахиме, что стало известно А.А. Андреевой во время свидания с матерью, т.к. и Парин, и Александров общались после освобождения с ее родителями.

Обратно