38. А.А. Андреевой

2 декабря 1955

Здравствуй, Солнышко мое! Совсем дико поздравлять с Hoвым годом, когда до него еще целый месяц, но дело в том, что следующее письмо мне придется непременно написать маме. Как ни тяжело оставлять тебя без писем до февраля, но ничего не поделаешь. Проталиночка, радость моя, я абсолютно уверен в том, что в наступающем году мы увидимся, — а ты знаешь, что я ведь не такой уж безоглядный оптимист. Может случиться так, что ты навестишь меня здесь, но вероятнее, что мы встретимся в Подсосенском. Поэтому заранее обнимаю тебя, целую без конца и хочу, чтобы в <19>56 году исполнилось наконец все, о чем мечтали мы оба, и притом так, чтобы совместились мечты и твои и мои, хотя бы и противоречивые кое в чем. Не забудь передать поздравления и пожелания бедной Джони. Дай Бог, чтобы мы успели познакомиться и пожить поблизости.
Праздник давно прошел, и поэтому бессмысленно писать уже, как я переживал с тобой индейские танцы, и как преклонялся перед бесподобной костюмерной изобретательностью, и как болел за милую маковку, едва высовывавшуюся из-за гор рухляди. Ты мимоходом упомянула о гриппе, а вот ничего более толкового о здоровье опять не хочешь писать! А каков результат Джониной рентгеноскопии? — Карточку вашу с Чернушкой[1] я очень люблю, хоть и щемит сердце, что ты такая худышечка. Именно в этой карточке друг усмотрел нечто особо романтическое. Кстати, он всегда шлет всяческие приветы, но я иногда забываю их передать. А моя самая любимая карточка — та, где ты в пальто. Не то ли это пальто, кот<орое> мама сшила перед нашим расставанием и кот<орое> я не успел увидеть?
Так как своей карточки я послать не могу, то попробую набросать автопортрет, дабы ты через несколько месяцев при виде столь экстравагантной фигуры не издала легкого крика. Правда, ты увидишь ее в несколько смягченном, так сказать, виде; но все же... Итак, вообрази в стареньком лыжном когда-то синем костюме длинную фигуру, худоба которой скрадывается множеством наверченных под костюмом шкур. Вечно зябнущая голова украшена либо темно-синим беретом, не без кокетства сдвинутым набекрень, либо полотенцем, повязанным (a la bedouin [Здесь: под бедуина (фр.). — Ред.]. Ввалившиеся щеки и опухшие веки доказывают, что их владельцу скоро стукнет полстолетия. Взгляд — мрачен, лоб — ясен. Однако воинственный нос свидетельствует, что немощна только плоть, дух же бодр. Ноги всегда босы, и местные жители созерцают уже без изумления, как внушительные ступни, как бы олицетворяя вызов законам природы, мерно вышагивают по снегу положенный им час.
Очень жалею, родной мой Жаворонок, о некоторых своих фразах в прошлом письме. То состояние «бездарности», кот<орое> я вообще переношу с трудом, если только не нахожусь среди природы, сейчас окрашивает для меня почти все. Сколько угодно можно твердить, что после «Навны», «Миров Просветления», «Яросвета», «Жизни на изнанке мира»[2], метаисторического очерка[3] и пр. это неудивительно, даже законно, но бесенок депрессии зудит, что, дескать, упадок не закономерен, т<ак> к<ак> наступил слишком скоро, что это — конец искусству, да и жизни вообще — и т.п.: хорошо знакомая тебе песня. Но ни о каком конце вроде Климентовского[4] я не помышляю. Это — не помыслы, а только иногда поднимающееся непроизвольное чувство. Да и вообще, состояния, даже желания, стали двойственны и противоречивы. Восемь с ½ лет одних и тех же впечатлений вызывают все чаще мозговую тошноту. Но беда в том, что ее вызывает и многое другое, даже, в каком-то смысле, моя излюбленная Индия. Фотография Тадж-Махала в газете привела меня в состояние, напоминающее чувства Адриана[5], когда он из трамвайного вагона поспешил, чуть не попав под грузовик, к разгуливавшему по тротуару парню. Фиолетовые круги, и все зазвенело каким-то тонким комариным гудом. К сожалению, чувства этого рода становятся повседневным явлением. Впрочем, невеселых мыслей тебе хватит и без меня. Но, девочка, смотреть вперед твоими глазами я не могу. И как бы там ни было, но никаким азиатским вариантам не сочувствую. Евр<опейская> Россия достаточно емка — сколько угодно городов, городков, деревень, и для устремления в пустыню наподобие какой-то миниатюрной Антарктиды я не вижу ни малейших оснований. Колумбами следовало становиться лет 20 назад, когда мы были здоровы и сильны. Главное же в том, что нам надо долгодолго отдыхать, а вместо этого придется сразу же впрягаться. Между прочим, если на первых порах будет Подсосенский, то я не представляю вот чего: нам с тобой надо разговаривать, не закрывая рта, по крайней мере месяц. А там мы не будем оставаться одни даже на ½ часа в сутки. Что же: уходить — разговаривать на бульваре? Я не смеюсь.
До этих сидений на обледеневшей скамейке откладываю и рассказ о друге Олега. Те неправы в корне; кстати, меня крайне удивляет Пар<ин>, всегда относившийся к нему с расположением и уважением. Очевидно, задним числом поверил абсурдной версии Алекс<андров>а. Но это очень сложная тема; тяжела она еще и потому, что совсем в другой плоскости, чем думают те, но между нами не все благополучно. Характеры. Что-то вроде формулы: вместе — тошно, а врозь — скучно.
Ну, вот и до мучительной темы доехал. Я вполне отдаю себе отчет, Алла, в том, что тебе пришлось вытерпеть из-за позиции, занятой некоторыми из прежних друзей. Знаю, что по отношению к тебе они неправы, по отношению ко мне — правы частично. Если бы я в те годы был поблизости от тебя, я оградил бы тебя от всей этой нелепости. Понимаю, что тут у тебя накопилось такое, что объективности оценок ждать сейчас невозможно. Но считать правильной твою нынешнюю позицию ко всем ним без разбора я не могу. Я вообще не склонен делить людей на овец и козлищ в зависимости от того только, как они относятся лично к нам. Нельзя добрых 2 десятка людей (даже больше), совершенно различных и по своим человеческим качествам, и по значительности прежних отношений, валить в одну кучу. И плевать на нее сверху на том основании, что некоторые (хотя бы и большинство!) из них, пройдя все круги мучений, не нашли в себе сил раскрыть нам всепрощающие объятия. Согласись — основание не слишком серьезное. Ты пишешь сама, что я «должен понять, что рядом с тобой будут единицы». Вот именно поэтому я и не могу так легко «расплевываться» с теми, кто был. Друзья, вернее, люди внутренно-созвучные, на дороге не валяются. Много ли ты встретила за эти 9 почти лет новых друзей? Одну Джони. Пойми: если бы моя совесть была чиста яко небеса, мне было бы гораздо легче махнуть рукой: пускай идут куда хотят, я напрашиваться в друзья не привык. Но какими бы они не оказались на поверку, моя вина (в отношении некоторых них) остается в прежней силе. И еще: в твоем распоряжении большое количество фактов, штрихов, вызвавших в [конце] концов твое к ним отношение. А у меня? Ничтожное количество фактов и полная неосведомленность касательно мотивов. Твоя гипотеза, что будто бы некоторые нашли свой путь и отмахиваются от меня потому, что я им мешаю, кажется мне неубедительной, даже странной. Чем я мог им мешать? когда? до <19>47-го? Но каждый имел свою голову на плечах. Теперь? но это просто смешно. Роспись вокзала тоже абсолютно ничего не доказывает: мало ли что кому приходилось и приходится расписывать. Ты — художник, ты знаешь это лучше, чем кто-нибудь. Другое дело — Биша, но тут твоя гипотеза и вовсе неприменима. (Кстати, первомайское стихотворение гораздо лучше «Ответа Даллесу». В техническом отношении оно даже просто хорошо: звучное, с энергичным ритмом, с крепкими рифмами. И действительно в его звучании есть что-то от прежнего Биши.) Насчет Тани Волковой — ничего не понимаю. По-моему, тут что-то не так. Уточнила ли ты эти сведения? Очень уж непохоже на ее характер и на ее отношение к тебе. Думаю, что тут какая-то нехорошая сплетня, что-то передернуто. М. б., из мухи сделан слон или фразе, имевшей один оттенок, в передаче придан другой. Очень хорошо, если б Дю смог это выяснить и все поставить на место. Твои опасения насчет Вадима я очень разделяю, но твоя готовность «плевать» и в этом случае мне совсем уж непонятна. Хоть Вадимато пожалей: он-то тут при чем? Вообще, не сердись, дитя, но: если мне «не идет» плевать (как ты пишешь), то и тебе тоже. Резюмэ: пока я всего не узнаю толком, во всех подробностях, а с некоторыми не поговорю сам, до тех пор никакого креста на прежних отношениях ставить я не могу и не буду. Все. Dixi [ Я сказал (лат.). — Ред.], как говорит Иван Карамазов[6].
Якиманкой ты меня страшно заинтересовала. Ну и ну! Конечно, это не интуиция, а простое совпадение. А интересно: развязка в том же стиле?
Сейчас пришло письмо от 20.XI. Как хорошо, что ты написала о Джони. Что-то в этом роде я и представлял, но не хватало конкретности. Не знаю, как она примет (и воспримет) меня, а я-то ее приму всей душой. Не огорчайся, драгоценный дитеныш, серединой этого письма: все еще изменится, многое «образуется», и время снимет большую часть наших расхождений по поводу бывших друзей. Насчет Сережи ты все равно меня не убедила. Вокзал!.. Подумаешь. А вот за «Навну» спасибо. Но ведь это только 1/20 или 1/30 часть. Есть хуже, но есть и лучше. О Штейнере ты судишь чрезвычайно умно. И вполне понимаю твои опасения. Не спорю, что основания у тебя есть, в особенности пока ты вдали и так мало знаешь. Разница, между прочим, и в том, что Штейнер — не только не поэт, но он резко антипоэтичен. Это — различие колоссальное, очень многое определяющее. Что касается Афродиты Всенародной, то ты была бы полностью права, если бы «Навна» была автономной вещью, а не звеном в цепи. Я очень призадумывался и сам по поводу этого греческого имени, но настоящее имя — Дингра — не лучше, а термин для иерархий этого рода — кароссы — тем более. Но обо всем этом после. У меня чувство, что приближается к концу большой этап жизни. Хорош он будет или нет, но во всяком случае мы будем вместе. О друге Олега — то, что ты написала в последнем письме, — действительно, совершенно чудовищный бред. О Л. Тарасове — поразительно: я думал, что он лет 8 как попал в психиатр<ическую> больницу или умер. Надеюсь, к нам это не имеет отношения? Просьба: пришли мне в письме несколько чистых открыток с какими угодно картинками: постепенно получишь их обратно. Еще раз обнимаю тебя и приветствую Джони. Привет от друга.
Продолжаю сказочку[7].
[На стр. 3 письма приписка] Относительно 18-летнего юноши я не смог понять: кто просил о переводе — он или Олег[8]? Абракадабра!


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Чернушка — кличка кошки.

Обратно

2

Д.Л. Андреев перечисляет поэмы и циклы, вошедшие в РБ; Яросвет — цикл стихотворений «Сказание о Яросвете», Жизнь на изнанке мира — поэма «Изнанка мира».

Обратно

3

Имеется в виду ранний вариант РМ, который предполагалось включить в состав РБ.

Обратно

4

Климентовский — герой СН, покончил с собой; см. с. 84.

Обратно

5

Адриан — герой СН.

Обратно

6

В романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» этой известной латинской формулой заканчивается рассказ Ивана Карамазова о Великом инквизиторе.

Обратно

7

Далее следует продолжение поэмы «Навна».

Обратно

8

Здесь речь о Д.Л. Андрееве и З. Рахиме.

Обратно