39. Д.Л. Андрееву

12 декабря 1955

Хороший мой, боюсь, что ты очень перепуган перерывом в моих письмах. Не волнуйся, дорогой, я жива и даже выздоровела от гриппа. Просто смотр самодеятельности, назначенный на 18. XII, перенесли на 11. XII, а когда у нас все было готово, то 10-го этот смотр перенесли на 25. XII. Зато вчера мы с подготовленной для смотра программой ездили к мужчинам. Тут надо ставить целую строчку восклицательных знаков! Как они нас трогательно встречали! Сколько заботы, благодарности и радости было в каждой мелочи, в каждой детали!
Интересно, что у них гораздо чище и красивее и гораздо больше порядка, чем у нас.
Между прочим, видала Ивановского. Именно между прочим, благодаря его нелепости и нерасторопности. Он просил передать тебе привет, не выказывал абсолютно никаких эмоций и вяло расспрашивал о деле и прокуратурских деталях, в которых он ничего не понимает. Боюсь, что тебе понравилось бы его лицо. Именно боюсь, потому что мы с тобой всегда спорили на эту тему. Попробую описать: На длинной-длинной и тощей жерди маячит немного закинутая полуседая голова с длинноватыми волосами (очень много седины). Очень смуглое и очень худое лицо с полузакрытыми глазами застыло какими-то неопределенно-скорбными складками. Как 10 лет тому назад он обладал красотой, на которую не имел внутреннего права, так теперь его лицо имеет печать значительности, также не соответствующей какому-то совершенному киселю внутри.
Не знаю, писала ли тебе мама про Таню Оловянишникову, на всякий случай списываю с ее письма: «Она опять болела чем-то серьезным. Комната у нее есть. Живет с дочками. Таня получает пенсию, больная дочка тоже получает пенсию, другая—учительница. Шлет привет. Таня очень добрая, а сама такая бедная, больная». Больная дочка — это, очевидно, Алька, а Вера — учительница. Что ж, могло быть и хуже, правда?
На этих днях должно быть письмо от тебя, мой хороший, и я, как всегда, нервничаю. <...>

Твой Листик


Следующее