43. А.А. Андреевой[*1]

3 января 1956

Солнышко, приходится поздравлять тебя с Нов<ым> годом во второй раз! Очень хочу знать, как вы его встретили. Я улегся когда полагается в расчете на то, что если я постоянно не сплю по полночи, то в новогоднюю ночь тем более не пропущу 12 ч. Боролся-боролся со сном и — задремал. А когда друг, услышав 12-часовые звуки, произнес поздравление, я, ничего не соображая, пробормотал почему-то «спокойной ночи!», только тогда понял, в чем дело, развеселился и потом не мог уснуть и в самом деле, думая о тебе и о всяких наших с тобой делах.
А вот что меня убивает, так это — то, что ты о своем здоровье не пишешь мне правду. Только от мамы я узнал, что у тебя был тяжелый грипп с гайморитным осложнением. Как хочешь, а это уж совсем недопустимо! Если таким способом ты хочешь уберечь меня от «лишних» волнений, то это, Листик, совершенно несерьезный мотив. Мы оба не дети и не кисейные барышни. Каждый из нас должен иметь представление о состоянии другого безо всяких прикрас, чтобы иметь возможность составить более или менее правильную картину того, как сложится наша совместная жизнь, если нам суждено соединиться. Подаю пример: вот тебе абсолютно без прикрас картина состояния моего здоровья. К сожалению, декабрь принес ухудшение. За весь месяц я смог выйти на прогулку 2 раза и оба раза жалел, что вышел. Большую часть времени лежу, и не ради профилактики, а по необходимости. Три-четыре часа в день сидения за столом — это потолок моих возможностей. Нитроглицерин приходится глотать почти ежедневно, сейчас прохожу опять курс вливания глюкозы, но результатов пока не заметно. Голова, конечно, ясная, читать и заниматься могу, но ¼ часа походил по камере — и опять те боли, с которых год назад начался знаменитый приступ. Вот тут-то и спасают грелки на грудь и на спину и нитроглицерин. Теперь суди сама, смог ли бы я в таком виде ехать или, вернее, доехать до какой-то там Новосибирской области. Весьма сомнительно, что дотащился б хоть до Москвы. Надеюсь, и даже очень, что это — полоса, тем более что ухудшения уже случались в июне и сентябре, хотя и не в такой степени, и сменялись периодами улучшения. Во всяком случае, любой переезд для меня был бы легче в весенних (но отнюдь не в летних) условиях. Вот почему я хотел бы не двигаться никуда до апреля, — хотел бы, несмотря на то, отдаю себе полный отчет в том, до какого состояния ты доведена и как нужно тебе вырваться из этих условий возможно скорее. Все-таки лучше переждать еще 2–3 месяца и потом до куда-нибудь доехать, чем сорваться с места сейчас и не доехать нидокуда. Поэтому в затяжке решения прокуратуры есть, как ни странно, и своя хорошая сторона. Кроме того, самый факт затяжки является скорее хорошим, чем дурным признаком, так как отрицательные решения обычно выносятся быстро. Вообще, на этот счет я настроен оптимистичнее тебя и опираюсь при этом на мнение людей, имеющих возможность разбираться в этих вещах гораздо лучше меня. Подсосенский не кажется мне пустой мечтой, а 101-й км — тем более. Лично передо мной маячит еще и другой вариант: инвалидный дом где-нибудь поблизости, хотя бы на тот период, пока ты прочно обоснуешься на новом месте, и я смогу дотащить дотуда свою бренную оболочку. Впрочем, всякие новосибирские парадизы, вероятно, останутся для меня и тогда совершенно нереальными.
Дорогое дитя, цепь твоих ежедневных треволнений производит впечатление кошмара, а если учесть, сколько лет это длится, то ничего не может казаться естественнее, чем та предельная вымотанность нервной системы, которая сквозит в твоих письмах. Ты пишешь «надо быть грубее». Надо или не надо, но это само происходит — и не может не происходить — в подобных условиях со всяким. Иначе остается только отдать Богу душу. А что касается желательности этого, то, по-моему, следует делать различие между двумя оттенками понятия «быть грубее», весьма различными. Если под этим понимать защитную загрубелость психики, понижение раздражительности внешними впечатлениями, то это, конечно, желательно, потому что психика иначе не может выдержать. Нежелательна другая сторона медали: зачерствелое, жесткое отношение к людям. Это совершенно необязательно, абсолютно никому не нужно, но, к сожалению, очень часто сопутствует общей психологической загрубелости, причем тут как тут оказываются «теоретические» оправдания вроде гнусной пословицы «с волками жить — по-волчьи выть» и т. п. И хотя я не занимаюсь подобными самооправданиями, но и с моей стороны проявляется порой такое отношение к людям, вызывающее во мне каждый раз острое недовольство собой. Огрубел я хотя бы в силу того, что столько лет живу в исключительно мужском окружении. Ты и представить не можешь, какое облагораживающее влияние имеет женское общество: ты все время варишься в нем, со всей его исключительностью, и поэтому преисполнилась к нему отвращением, далеким от объективности. Если бы ты на несколько дней превратилась в мужчину и побыла среди представителей этого пола со всей той спецификой, какую они приобретают, будучи предоставленными самим себе, — интересно, что бы ты сказала. Но должен сказать, что «в общем и целом» за этот период я стал относиться к людям менее требовательно, стараясь возможно тщательнее учитывать множество факторов и обстоятельств, определивших тот или иной поступок, ту или иную линию поведения. В числе моих выводов, сделанных из наблюдений над людьми, есть один, говорящий о неимоверной сложности и противоречивости человеческой психики, характера, поведения. В одном и том же человеке уживаются такие, казалось бы, взаимоисключающие черты, сочетание каких не снилось и Достоевскому. Поэтому я могу вынести, так сказать, нравственное «осуждение» кому-либо лишь в очень нечастых случаях. Убежден, что это правильно и что когда изменятся твои жизненные условия, залечатся хотя бы отчасти твои душевные раны, ты еще многое переоценишь в людях, и, родная, некоторые свои приговоры и выводы признаешь слишком поспешными или слишком узкими. В частности, нельзя делить людей на овец и козлищ в зависимости от того, хорошо или дурно относятся они к нам с тобой, и даже в зависимости от того, оказались ли они героями в какой-то момент их жизни. Если основываться на последнем критерии, я должен был бы вынести беспощадный приговор самому себе, а я не могу этого — в том смысле, что знаю и другие свои стороны и проявления, знаю, наконец, и то, что совершённой подлости никогда не повторю и не считаю себя нравственно безнадежным человеком, хотя кое-что не могу вспомнить без жгучего стыда. Говорю это отчасти потому, что меня больно задело твое отношение к Коваленским, и задело не потому, что оно не совпадает с моим, и не потому, чтобы я требовал ко всем людям именно такого отношения, как у меня. Не сердись, дорогой мой детеныш, но меня удивляет твоя нетерпимость к ним и стремление во что бы то ни стало снизить оценку их личности. Это, правда, не ново, это имело место еще в <19>45 г., даже раньше, но от этого оно не становится справедливее. Какое право подходить к кому-либо (К<оваленск>ие — только частный случай) с требованиями, чтобы они были колоссами нравственности, а если они таковыми не оказываются, то квалифицировать их как «людскую мелочь»? Не слишком ли это величественно? В частности, сколько ляпсусов ни сделали бы в жизни Ков<аленск>ие, но остается одно, что резко поднимает их над человеческим стандартом: их любовь друг к другу—нечто и в самом деле неповторимое. Одно цепляется за другое, и вот я подошел к пункту, имеющему отношение и ко мне лично. Мне всегда было психологически непонятно, как может человек (например — раньше Сережа) ставить свое отношение к тем или иным духовным ценностям, к объектам веры в зависимости от того, оказался ли на высоте тот, кто эти ценности, так сказать, провозглашает. (Вспомни историю с Зоей[1].) Для меня это так же дико, как, например, следующее рассуждение: наш приходской поп — пьяница; значит, все, что он говорит о Боге, — пьяный бред; следовательно, Бога не существует. А ведь твое, Листик, сомнение в реальностях «вроде духов Лиурны»[2] на том основании, что в характере Биши, утверждавшего, будто он пережил нечто в плане общения с иерархиями природы, обнаружились те-то и те-то непривлекательные стороны — сродни такому рассуждению. Тогда достаточно узнать о безобразиях средневековой инквизиции, чтобы всякий признак религиозности исчез из души. Вообще, нельзя собственную веру или неверие в какие-либо, настоящие или мнимые, объекты духовного знания ставить в зависимость от морального облика тех, от кого в первый раз об этом услышал.
Вообще же, контрвозражения касательно «Навны» я откладываю до получения от тебя оценки всей вещи в целом. А вот насчет Якиманки — это потрясающе! Интересно, что у меня тогда была глубокая уверенность, что нечто в этом роде — есть, его не может не быть. Только благодаря такой уверенности я и мог писать.
Я страшно злился на себя за фразу в последнем письме «вместе — тошно, а врозь — скучно». Это должно было тебя совсем дезориентировать и создать искаженное представление. Надеюсь, со временем ты узнаешь, чем Олег был обязан своему другу и на что тот тратил свои силы, время и здоровье. Если бы кто-нибудь сделал по отношению к тебе нечто в этом роде, этим он завоевал бы мою горячую любовь на всю жизнь. Но, конечно, все это надо знать толком. — Очень, очень тревожит меня молчание Гали Русаковой. Это — не Шура, и молчание может иметь только 2 причины: или она умерла, или разделила все-таки нашу судьбу.
Возможный приезд ко мне мамы меня пугает. Необходимости в этом нет, необходимость в противоположном: чтобы она двигалась возможно меньше. В 70 лет, после микроинфаркта, зимой, да еще в виде придачи к ежедневной нагрузке, какая может подорвать здоровье и человека помоложе! Я вообще не могу понять, как она может ежедневно подниматься на 2-й этаж, таскать покупки и т.п. Остается предположить, что последствия инфаркта могут развиваться чрезвычайно различно. — Светик мой, раньше, чем ты получишь это письмо, наступит сочельник, это — день, который я всегда праздную как наш с тобой день; он стал для меня олицетворением всего периода нашей совместной жизни, даже, пожалуй, вообще нашей любви. Да, уж мыто говорить на разных языках не будем, несмотря ни на какие метакультуры и трансмифы. Кстати, убежден, что эту лексику ты примешь, но нескоро, когда ознакомишься толком со всем. Храни тебя Бог. Целую и обнимаю.

Даниил
Спасибо[3], дорогая дочка, и с Нов<ым> годом! Те строчки, русскую орфографию которых некоторые формалисты сочли чрезмерно уклоняющейся от традиции, доставили мне большую радость. Если бы они были лишены ошибок, они лишились бы отчасти и своей свежести. Еще Пушкин сказал (и придирчивым ревнителям орфографической точности не мешает это вспоминать почаще):

Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я речи русской не терплю[4].


А сообщение об электротехнической специальности[5] вызвало во мне чувство радости и даже благоговения. Алик может рассказать, как она учила меня чинить пробки и какой, вообще, одаренностью в области техники я отличаюсь. Поэтому люди, свободно разбирающиеся в электричестве, заставляют меня чувствовать собственное несовершенство. Впрочем, в будущем мы составим гармонический коллектив, где каждый будет блистать ему одному свойственным светом. Да если бы такой коллектив очутился и в самоделе где-нибудь в районе Резекне[6], например (природа тех мест меня совсем очаровала), или, скажем, в Брянских лесах! Поэтому желать очутиться на месте тех, кто сейчас уехал от вас на Восток, по-моему, не стоит. Будем жить надеждами на наступивший год. Хочу думать, что он принесет нам нечто лучшее, чем скитания по следам Ермака Тимофеевича. Хотел бы добавить еще несколько слов, самых сердечных, которые дали бы Вам почувствовать мою благодарность за то, что Вы существуете на свете, но этому мешают некоторые внешние обстоятельства. Крепко жму руку и желаю здоровья, душевных сил и скорейшего возвращения к нормальной жизни.

Д.
Ну, вот тебе и окончание сказочки[7]:
Спасибо за ирокезскую картинку[8]. Это — прелесть!
На досуге как-нибудь перепишу и все подряд и прочитай так.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: Культура. 1955. 4 ноября. № 43 (7002), с сокращениями.

Обратно

1

Речь идет о романе З.В. Киселевой с С.Н. Ивашевым-Мусатовым; З.В. Киселева принадлежала к глубоко религиозной семье, которая настояла на их разрыве, т.к. Ивашев-Мусатов прежде был женат церковным браком, у Ивашева-Мусатова этот разрыв вызвал попытку самоубийства.

Обратно

2

См. т. 2 (по указателю).

Обратно

3

Эта часть письма обращена к В. Круминьш.

Обратно

4

Неточная цитата из главы третьей «Евгения Онегина» А.С. Пушкина; последняя строка правильно: «Я русской речи не люблю».

Обратно

5

В. Круминьш одно время работала в лагере электриком.

Обратно

6

В Резекне в 1944 г. находился полевой госпиталь, в котором служил Д.Л. Андреев.

Обратно

7

Далее следует окончание поэмы «Навна».

Обратно

8

Имеется в виду фотография, на которой было изображено исполнение в лагерной самодеятельности «ирокезского» танца, постановщиком которого была В. Круминьш, а автором костюмов А.А. Андреева.

Обратно