45. А.А. Андреевой

14 января 1956

Листик мой родненький, здравствуй!
Как хорошо, что я могу тебе написать на этот раз скорее обычного! Хорошо еще и потому, что последнее мое письмо должно было огорчить тебя, и ты, по всей вероятности, волнуешься. Итак, прежде всего успокойся насчет моего здоровья: оно становится лучше. Очень помогает одно лекарство, кот<орое> мне дают, да и глюкоза. Примерно 22 часа в сутки я лежу, час — сижу и час в общей сложности провожу на ногах. Ехать куда-нибудь я в таком виде еще не мог бы, но появилась надежда, что к весне удастся отлежаться и окрепнуть достаточно для того, чтобы справиться с не очень далеким путешествием. Немножко побаиваюсь, что твои заявления Хрущеву возымеют действие раньше весны, — не знаю, что буду тогда делать. И знаю, что весной начну рваться к тебе всем существом: ты мне нужна просто до зарезу. Вообще, моя жизненная программа-минимум свелась к следующему: жизнь с тобой (столько, сколько вообще суждено жить после выхода), несколько дней летом среди природы — и кое-какая работа, которая займет несколько месяцев и без которой жизнь оказалась бы прожита слишком бесследно (не по моей вине, но от этого не легче[1]).
В прошлом письме я еще поддался, к сожалению, идиотски-дидактическому настроению и ударился в проповедничество. Это, вероятно, потому, что больше некому: на этот счет друг строптив. А потребность проповедничества к старости, как известно, возрастает. Кстати, ты немножко ошибаешься: мне не 48 лет, а в ноябре исполнится 50.
Меня очень беспокоит мама. Дело в том, что просил прислать мне кое-что. На днях все получил, но писем нет почти месяц. Правда, была новогодняя очень трогательная телеграмма, но ее мог отправить по ее поручению и Дю, да и посылку тоже. Очень боюсь, не расхворалась ли она. Это было бы ничуть не мудрено при ее сердце, этих диких морозах и при ее здоровье.
Ты говоришь, что я откликнулся не на все в твоих письмах. Теперь беру пачку твоих писем за последние 3 месяца и буду, читая их подряд, отвечать на все вопросы и полувопросы, на которые еще не ответил. Последовательность будет хаотическая, зато ничего не пропущу.
Очень странно: во внешности твоей и Джони, при всем различии, есть что-то очень общее. Настолько, что, получая джонины карточки, я в первую минуту принимаю их за твои и успеваю подумать о том, как ты переменилась. Конечно, только в первую секунду, но все-таки — странно, правда?
«Не пугайся предстоящей жизни». Да не пугаюсь я ее, родная, а просто смотрю на вещи трезво и без дюканушкиного «оптимизма во что бы то ни стало». Такой уж характер.
Твою подсознательную тягу к «романтизму не нашего плана» я знаю и понимаю и сам ее когда-то имел, недаром ведь Ал<ексей> Юрьев<ич>![2]
«Раз они могут так себя вести, значит, все, что было с ними, ничего не стоит». Ну, эта формула непонятна мне вообще, безотносительно к данному случаю. Что было — то было.
Живучесть Полины Ал<ександровны>[3] потрясающа. Неужели она живет одна?
Очень прошу тебя не забыть написать мне, был ли Дю у Пешковой и что выяснилось о Тане В<олковой>. Вариант «твоей вины во всем» настолько абсурден, что я просто не могу поверить, что источник ее — Таня[4]. Из всех 18 человек5 я уважал ее и уважаю больше всех и убежден, что тут что-то не так. Может быть, в 80-летней голове Ек<атерины> П<авловны> все перепуталось?
Насчет неправомерной конкретизации. Я знал человека, очень поэтически воспринимавшего звездное небо и любившего его, но сердившегося на то, что звезды имеют названия. Это почему-то мешало ему, отнимало у звезд, в его глазах, частицу поэзии. По-моему, в твоей боязни поименования реальностей определенного порядка, вроде Лиурны, есть нечто в этом роде. У меня же—наоборот. Для меня красивое, музыкальное слово даже само по себе, вне зависимости от обозначаемого им предмета или понятия, становится источником эстетического наслаждения и своеобразной к нему привязанности. Ты знаешь мою детскую историю со словом «вуаль»6, для меня это — «в запредельные страны музыкой уводящие звуки». Все дело в том, что, будучи совершенно лишен музыкальности в собственном смысле этого слова, я переобременен крайне острой фонетической восприимчивостью. Впрочем, об этом — слишком длинно говорить. Я думаю, что если бы у тебя развилось это качество, ты бы поняла, что все Лиурны и Фальторы[7] можно оправдать под этим углом зрения. Даже — если бы никаких Лиурн не существовало в действительности! А уж тем более в том случае, если они существуют, но не имеют еще наименования на нашем языке. Это так же естественно, как для путешественника, вернувшегося домой, употреблять в рассказах свои названия посещенных им городов, а не заменять их неуклюже-громоздкими многословными определениями. Зачем говорить: «главный город государства, расположенного на двух крупных и множестве мелких островов на северозапад от европейского континента»? Не проще ли: Лондон? Ты недовольна словом стихиали. А попробуй-ка определи это понятие иначе, но так, чтобы определение было коротко и вместе с тем сразу указывало бы, о явлениях какого круга идет речь. Биша тоже очень боялся слов. В итоге это приводило к тому, что можно было ногу сломать, пытаясь разобраться в его бесчисленных «он» и «она».
«Посмотри на них не в разрезе прошедшего, а объективно и отдельно ото всего». Но, дорогая моя, как же я могу это сделать: ведь у меня же для этого нет ровно никакого материала!! Ты все время об этом забываешь.
«За плохое заплатим, когда спросят». Кто спросит? люди? совесть? демоны возмездия? И те и другие, и совесть уже спрашивают. Вот и платим. И внутренним мучением, а не только внешним.
Бишино стихотв<орение> «1 Мая»[8]. Думаю, что если бы оно попалось на глаза, например, Тихонову, он вытащил бы Бишу.
При разборе стихов ты злоупотребляешь выражением «неискренне». Ощущение искренности или неискренности какого-либо образа субъективно и совершенно бездоказательно. Напр<имер>, «вершина из ясного фирна» для меня искренна в той же степени, как была искренна вся «Песнь о Монсальвате»[9], именно об этой вершине говорившая. И как мог показаться этот образ неискренним тебе, знающей прекрасно, что для меня значит образ и идея Монсальвата? Непонятно.
«Поднимет», а не «подъемлет». Я сейчас не имею возможности показать тебе, что «подъемлет» у меня осталось % 5, «поднимет» — 50, а 45 % — таких резкостей, что кое-что даже тебе резанет слух, вероятно.
Сейчас получил твою новогоднюю открыточку. Спасибо, моя радость. А в то, что тропинки встретятся, я все-таки продолжаю верить (точнее — надеяться).
Относительно твоей нагрузки. Ты напрасно думаешь, что я непременно должен тебя за это бранить. Для того чтобы делать это, надо знать толком многое, чего я не знаю: и как и почему складывалось у тебя такое положение, альтернативой чему оно явилось, в какой мере и на каких этапах имело вес твое сознательное к этому стремление, могла ли ты теперь сделать что-либо (и что именно) для его изменения к лучшему и т.д. Не зная ничего, я могу мучиться за тебя, но бранить я не могу тебя, так же как и хвалить. Маме и Дю, кот<орые> многое видели собственными глазами, разобраться в этом легче. Но читать спокойно описание, как ты непрерывно пускаешь, по оформительскому выражению, «пузыри» — невозможно, конечно. Я на твоем месте давно уже «отдал бы концы» (не говорю «отбросил ботинки», т<ак> к<ак> отбросил их с превеликим удовольствием и именно благодаря этому жив. Если бы ты знала, между прочим, какое это наслаждение!).
Еще ж бы не трогательно вас встречали мужчины! А вы бы нас встречали иначе, если бы мы вдруг нагрянули к вам! Чему-чему, а этому поражаться не приходится.
О Тане Олов<янишниковой> ты меня очень порадовала. Я почему-то в течение нескольких лет думал, что ее нет в живых. И конечно, жизнь с дочками на пенсии — самое лучшее, чего ей можно пожелать. Да еще в Москве! в своей комнате!
Чем ты можешь быть виновата перед Малютиным — ума не приложу. Уж скорее — я, да и то не очень. Его жену можно было бы считать виноватой передо мной, если бы она не находилась в таком состоянии, что ничего к себе, кроме величайшей жалости, не могла вызвать. Она сочинила (или ей сочинили, а ей пришлось повторять якобы от своего имени) небылицу на меня. А глаза при этом были такие, что можно было бы простить и в 10 раз худшее.
В «Навне» я вижу ряд недостатков, гл<авным> образом стилистических и музыкальных, это — просто недоработанность. Не хватает времени. И так уж приходится гнать, как на скачках, чтобы все не последовало за Леон<идом> Федор<овичем>[10]. Ах, дитя родное, хоть бы встретиться наконец этой весной. Но, мне кажется, ваше отношение с Джони к «Идиоту» и «Анне Карениной» неправильно. Это 9/10 литературы пришлось бы похерить. Такой подход антиисторичен. Нельзя к трагедиям и проблемам прошлого подходить с мерилом чудовищностей и уродств какой-нибудь отдельной эпохи.
Жалобы на отсутствие общего языка — для меня не новость. Однако причины этого, мне думается, коренятся не столько в органе речи, сколько в органе слуха, к повсеместному присутствию коего все привыкли.
Вот колоссальная радость — твой последний снимок. Очень, очень удачный! И какой же ты чудачок, если не понимаешь, сколько в этом лице не внешней, а внутренней, глубокой, одухотворенной романтики, окрыленности... ну, и замолкаю, потому что дай мне волю — я на эту тему не уймусь до конца страницы.
Ну вот, как будто отклики на все, на что не откликался раньше. Если со временем получишь две книги, передай их Коле[11], он разъяснит. Плохое состояние моего здоровья, к счастью, не распространяется на психику. Что касается друга, то как бы мне хотелось рассказать тебе со временем, что это за человек и что я встретил с его стороны! Печально то, что здоровье и его немногим лучше моего, он крайне истощен и слаб; тут сказывается и одиннадцатый год, и многое другое. Тепло и забота с его стороны безграничны.
Конечно, Проталиночка, ваши с Джони проекты лесной жизни втроем очень заманчивы; при таких условиях я бы даже с Сибирью примирился; вопрос только в двух маленьких но. Причем второе «но» возникло и определилось во весь рост за истекший год: проклятый инфаркт и его последствия.
Передай Джони мою настоящую благодарность за то, что она существует на свете. Целую тебя, родная, и обнимаю. Постарайся быть осторожной, насколько мыслимо в твоих условиях и при твоем характере. А вот тебе об-разчик того, как вел себя Заяц когда-то и как ему не придется уже вести себя в будущем[12].


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Речь идет о завершении работы над рукописями.

Обратно

2

Герой СН А.Ю. Серпуховской, как уже говорилось, олицетворял собой человека действия в противоположность обычной интеллигентской рефлексии, и именно такие люди увлекали А.А. и Д.Л. Андреевых, что нашло выражение в этом образе.

Обратно

3

П.А. Ивашева-Мусатова.

4

Речь идет о слухах (которые оказались пустым вымыслом), дошедших до А.А. Андреевой и сообщенных Д.Л. Андрееву о том, что якобы Т.Н. Волкова убеждала Е.П. Пешкову, что в деле Андреева «больше всех виновата» А.А. Андреева и т.п. (свидетельство А.А. Андреевой). Вот что писала Т.Н. Волкова в письме, вынесенном из лагеря под стелькой ботинка, 14 июля 1954 г. А.А. Фадееву: «У меня был друг детства, Даниил Леонидович Андреев, сын известного в свое время писателя Л. Андреева... Попав на фронт, он через некоторое время тяжело заболел и в 1944 году был мобилизован... Вот этот-то нервнобольной человек, будучи арестован 20 апреля 1947 года, после года, проведенного под следствием, и, конечно, при соответственных мерах физического воздействия признал себя “главою террористического заговора”. Так как я была с ним и его женою близко знакома, следователь все силы употребил на то, чтобы пришить и мне какие-то “террористические намерения”» (Поэзия узников ГУЛАГА: Антология. М.: МФД; Материк, 2005. С. 747).

Обратно

5

В «Следственном деле № 252 по обвинению Андреева Д.Л. и др.» следственной части по особо важным делам МГБ СССР приводится следующий список: 1. Андреев Д.Л. 2. Добров А.Ф. 3. Коваленский А.В. 4. Андреева А.А. 5. Доброва А.Ф. 6. Василенко В.М. 7. Шелякин А.П. 8. Ивановский A.M. 9. Ивашев-Мусатов С.Н. 10. Матвеев С.Н. 11. Скородумова-Кемниц А.В. 12. Белоусов Е.И. 13. Арманд И.Л. 14. Волкова Т.Н. 15. Добровольский А.А. 16. Лисицина Е.Ф. 17. Кемниц В.А. 18. Усова Т.В. 19. Шепелев С.Д. Однако, по свидетельству А.А. Андреевой, по делу также проходили Желабовский И.А. и его жена Гольдман М.А. — близкие знакомые Коваленских, Кузнецова Н.В. — жена С.Н. Ивашева-Мусатова, Константинов Ф.К., сослуживцы Д.Л. Андреева по госпиталю в годы войны — Амуров Николай Павлович, врач, и Цаплин Александр Петрович, полковник, начальник госпиталя.

Обратно

6

По рассказам Д.Л. Андреева (сообщено А.А. Андреевой), он в детстве слово «вуаль» произносил как «валь» и лишь перед сном, забившись в постель, выговаривал слово, казавшееся ему таинственным, правильно.

Обратно

7

См.: РМ (т. 3, по указателю).

8

Это стихотворение было прислано в письме А.А. Андреевой от 20 ноября 1955 г.; см. также примеч. 2 к п. 18-пр.

Обратно

9

Поэму «Песнь о Монсальвате» см.: т. 2, 526.

Обратно

10

Герой СН Л.Ф. Глинский был арестован, и здесь Д.Л. Андреев говорит об опасениях за судьбу своих рукописей.

Обратно

11

Речь опять идет о рукописях, которые позднее действительно были переданы А.А. Андреевой через сокамерника Д.Л. Андреева Н. Садовника.

Обратно

12

Завершает письмо стихотворение «Ливень» (1, 429).

Обратно