50. А.А. Андреевой[*1]

28 января — 22 февраля 1956

Светленькое мое дитятко,
прежде всего передай, пожалуйста, несколько слов маме. А именно: что я не только благодарен, — больше чем благодарен за ее посылки, но они мне буквально надрывают душу; что такое расточительство средств и, что еще важнее, ее сил — для меня совершенно невыносимо; что я нуждаюсь только в caxaре, чае и, по возможности, в масле, да и то изредка; остальное — вовсе не необходимо; что моя особая благодарность за теплое белье, его я, конечно, ношу, но необходимости в нем нет так же, как и во всяких лакомствах. И, самое главное — что я умоляю, заклинаю, прошу и настаиваю, чтобы она двигалась как можно меньше и никаких нагрузок, без кот<орых> можно обойтись, на себя бы не взваливала. А вот если бы она почаще писала — было бы очень хорошо, т<ак> к<ак> я очень переволновался, целый месяц не получая от нее писем. Пускай письма будут грустные, лишь бы были.
А тебе, Листик, совершенно особое спасибо за последнюю карточку. Все остальные я вклеиваю в альбомчик, который есть у меня для фото и для твоих открыточек (в нем также несколько видов Москвы), но эту последнюю карточку я пристроил в чудесной рамке так, что она у меня всегда перед глазами. До чего смешно вспоминать, на нее глядя, твои сетования по поводу якобы исчезновения твоей красоты и привлекательности. Да встреть я такое лицо на улице, я, как в 20 лет, пустился бы выяснять, кто это, и адрес. А что это за беленькая штучка у тебя на голове? козья шерсть или оренбургский платок?[1]
Ну, получил я долгожданное решение. В сущности, ничего нового, никакой перемены не будет. Это меня не очень взволновало, хотя, конечно, можно было ожидать всего чего угодно, кроме этого. Оно находится в плачевном противоречии с: 1) фактами, 2) здравым смыслом, 3) духом сегодняшнего дня — как я этот дух понимаю. Очевидно, под этими недолговечными «духами» лежат некие гораздо более устойчивые и живучие принципы. Очень тревожно за стариков, особенно за маму, как она это перенесет. Сама понимаешь, как напряженно жду известия от тебя — каково решение на твой счет, а также о других. Все же надеюсь, что к тебе проявят иное отношение. Кроме того, непременно напиши: при том порядке вещей, кот<орый> сейчас установлен в ваших палестинах, не сможешь ли ты когда-нибудь уезжать в отпуск?[2] и если да, то удастся ли — в Москву? В последнем случае — открывается перспектива свидания с тобой здесь. Думаешь ли ты писать куда-нибудь и что именно? Если ты что-нибудь посоветуешь мне, я так и сделаю. Ведь тебе видней. До этого никуда писать не буду.
Получил твою телеграмму и сейчас — письмо с Иваном Великим. Не могу как следует взять в толк: неужели тебе все оставлено без изменения?! Это что-то уже совсем непонятное, выражаясь мягко. У меня все-таки есть изменение (никакого практического значения не имеющее): оно заключается в том, что все признано не попыткой, а только намерением. Старики, особенно мама, не выходят из головы. Живы-то живы, но представляю, что с ними делается. Но если мне придется писать новое заявление, плохо представляю, что и как писать, чтобы не дублировать написанного в ноябре <19>54. Главное же, Листик зелененький, ты так взволновалась за меня и так жалеешь меня потому, что не видишь воочию, как я живу и в каком душевном состоянии нахожусь. Волноваться нет абсолютно никаких оснований. Как нарочно, в последние дни даже здоровье вдруг сделало прямо-таки странный скачок вверх. Возможно, что в этом заболевании имеется какая-то цикличность, и как в прошлом году декабрь и январь ознаменовались пресловутым приступом, так и в этом году нечто подобное подкрадывалось именно в эти месяцы и отошло вместе с ними. Думал одно время, что повинны сильные морозы, но вот сейчас t° ниже 30°, а чувствую себя хорошо. Вообще надо сказать, что я стал гораздо меньше зябнуть, чем в <19>45– <19>47-м, только голова ненормально чувствительна к холоду. Но гулять в такую погоду не могу, т<ак> к<ак> целый час ходить не в состоянии, а сядешь — продрогнешь. В умственном отношении активность повышенная. Вот тебе исчерпывающая картина моего состояния. Омрачают его только мысли о тебе и о драгоценных наших старичках. И об остальных, поскольку теперь я начинаю подозревать, что у них все осталось без изменений. Ради Бога, если знаешь что-либо в этом отношении о ком-нибудь из них, не забудь написать. Интересно, как теперь пойдет дело с актацией Шуры и других. Между прочим, чем больше я думаю, тем решительнее убежден в том, что Тихонов оказал бы Бише самую активную помощь, если бы получил с десяток соответствующих стихотворений. Он достаточно грамотный человек для того, чтобы понимать, что такие стихи, как «Первое мая», на нашем горизонте явление выдающееся.
Раз уж зашла опять речь о Бише, то не могу удержаться от упрека тебя в необъективном к нему отношении. Главное же, с ходом твоих мыслей о зависимости специфических дарований от этического уровня[3] (и объема) личности несогласен в корне. Это то же самое, как если бы отрицать возможность наличия хорошего голоса у человека, грешащего, скажем, завистливостью или, например, клептоманией. Дарования того рода, о каких мы говорим, случаются даже у преступных субъектов; именно на подобных сочетаниях основана вся темная мистика. Конечно, к ней можно относиться как угодно, но я не думаю, чтобы ты считала ее одним порождением фантазии, не основанным ни на каком духовном опыте.
«Я сомневаюсь, — пишешь ты, — ...в том, что именно ты или Биша уловили... и правильно ли называете». Во-первых, он как раз решительно ничего и никак не называл, создавая этим, на мой взгляд, почву для всяких путаниц, недоразумений, подмен и qui pro quo [Одного вместо другого (лат.)— Ред.]. А во-вторых — ну что ж: говорят — насильно мил не будешь; тем более и поверить во что-нибудь нельзя заставить никого. Добавлю, что все-таки грустно это сопоставление меня с человеком, которого ты сама считаешь мелким, недостойным быть... и т. п.
Да, Козлинька, видеть и жить друг с другом нам прямо-таки необходимо. Многие, очень многие разногласия, из-за которых мы ломаем эпистолярные копья, рассеялись бы, и притом (представь себе такое нахальство) я уверен, что рассеялись бы, так сказать, в мою пользу.
С твоими рассуждениями о церкви и ее «преступности»[4] согласен только отчасти. На мой взгляд, дело обстоит гораздо сложнее, но разъяснять мою позицию на этот счет сейчас невозможно — никаких писем не хватит. Во всяком случае, безобразия церкви — только одна сторона медали. Я уже писал тебе о необычайной противоречивости отдельного человека, о совмещении взаимоисключающих, казалось бы, свойств и т.п. Тем более это относится к любому человеческому коллективу. Праведные люди хоть и очень редко, но встречаются; праведные же общества — никогда и нигде. И брать подобный идеал за критерий — значит отвергнуть все человеческие общества как неполноценные и даже преступные и — остаться на бобах. Это значит попросту отказаться от рассмотрения всего положительного в истории и деятельности этих обществ, — т.е. превратить всю историю человеч<еской> культуры (в своем представлении, конечно), в «дьяволов водевиль», по выражению Достоевского. Как тебе нравится, кстати, попытка реабилитировать этого «выдающегося писателя»?[5]
Очень рад, что Олечка Веселовская[6] не забыла Шуру. Но письма от Шуры я не получал и теперь уже, очевидно, не получу. Но мне приятно уже и то одно, что она вообще ответила. Скажи, между прочим, ты ничего не слыхала о Добровольском-Тришатове? Ему же 72 года; к тому же человек в полном смысле слова «ни сном ни духом...». Потом напиши, пожалуйста, что ты думаешь по поводу Тани В<олковой> и связанного с ней варианта всего происшедшего. — У меня есть подозрение, что призрак Якиманки до сих пор оказывает свое влияние на наши судьбы.
Прости за сумбурность письма: на этот раз пишу без черновика, поэтому так и получается. Хочу немножко о бытовых мелочах. Мою знаменитую шубу еще в прошлом году переделали: укоротили, сделали хлястик, и получилось нечто вроде полупальто. Очень легко и симпатично. А из отрезанной полы сделана шапка, вернее, шлем необычайного, мною самим изобретенного фасона, с мысиком на переносицу и с плотно прихватывающими уши прямоугольными выступами. Ничего более теплого и удобного я на голову никогда не надевал. К сожалению, однако, я в ней почему-то делаюсь похож на «великого инквизитора». А один человек прозвал меня «нибелунгвегетарианец».
С другом никогда не жили так хорошо, как теперь. Без теплоты, участия и взаимопонимания, исходящих из этих отношений, было бы несравненно труднее жить. Но в этом году нам предстоит, вероятно, расстаться, и боюсь, что навсегда. Тебе, конечно, он шлет горячий привет.
Говорят, разумный человек должен уметь во всем находить положительную сторону. Последовав этому принципу, я произвел на свет следующее рассуждение. Если бы я теперь оказался вместе с тобой и с мамой, я измучил бы вас своим босикомохождением, а отказаться от этого я уже не могу ни при каких обстоятельствах, кроме голого надо мной насилия. Следовательно, можно сказать, нет худа без добра. Ты вот как-то умоляла в письме (с множеством «!»), чтобы я хоть в Москве напяливал на свои ноги чудовищно-бессмысленные, копытообразные сооружения, называемые обувью. Но, радость моя! Это невозможно! Мне легче носить по пуду в каждой руке! Или ходить, запрятав голову в мешок и наглухо затянув его у шеи! Учти, что ведь даже теперь, в 35°, я хожу в баню и из бани босиком. Если я еще жив, то только благодаря тому, что решился на неукоснительно-строгое проведение этого мероприятия. Обуваться (разумеется, только в тапочки, без носков) я могу только в самых исключительных случаях, и не дольше, чем на полчаса.
Еще немножко о «Навне» и пр. Относительно ее слов ты совершенно права. Это — одна из крупнейших недоделок. Но поправить — еще не знаю как. В драматургической форме правильную интонацию для таких персонажей (точнее — голосов) найти гораздо легче. Что же касается «названий», то, повторяю, если бы ты знала всю композицию, то убедилась бы, что без них — абсолютно невозможно. Кстати, почему ты не протестуешь против действительно выдуманного, совершенно условного имени — Навна? И, пожалуйста, не забудь написать свое мнение о Нэртисе и Шаданакаре. Нэртис — 12-е, по порядку, звено в цикле, а Шаданакар — 1-е. «На перевозе», «Ливень»[7] — из цикла, который так и называется: «Босиком». В него вошло с десяток старых и десятка 2 новых.
Спасибо за Джонин поцелуй, я отвечаю ей тем же, если она не боится уколоться о седую щетину. А тебя колю ею безо всяких оговорок и извинений[8].

Д.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

*1

Впервые: Культура. 1995. 4 ноября. № 43 (7002), с сокращениями.

Обратно

1

Описываемое фото см. на вклейке СС, 3, 1.

Обратно

2

По свидетельству А.А. Андреевой, в это время в лагере прошел слух, никак не подтвердившийся, что заключенным при наличии веских причин будут давать отпуск.

Обратно

3

Имеется в виду мистическая одаренность А.В. Коваленского. Здесь Д.Л. Андреев отвечает жене, писавшей в письме от 29 ноября 1955 г. о Коваленских, что «они, своими мелкими человеческими обликами, очень серьезно поставили для меня под вопрос явления, похожие на “духов Лиурны”». В письме от 15 января 1956 г. она отстаивает свое мнение, аргументируя тем, что «избранный гонец — лицо ответственное: если гонец плох, я не верю, что хорош — пославший его».

Обратно

4

В письме от 19 января 1956 г. А.А. Андреева писала: «Безобразия средневековой инквизиции не имеют отношения к религии, но позволяют осудить церковь. Кстати, ни одна антирелигиозная агитка не может так губить в наивных людях религиозное чувство, как церковь и многие верующие. А это свидетельство наивности людей, неполноценности их ума и преступности церкви». Позднее она изменила эти взгляды.

Обратно

5

С 1930-х и до середины 1950-х гг. творчество Ф.М. Достоевского как «реакционного» писателя всячески замалчивалось и развенчивалось. Как раз в 1956 г. началась та «реабилитация» писателя, о которой пишет Д.Л. Андреев, начало выходить его собрание сочинений в десяти томах и т.д., в частности, в «Литературной газете» появились статьи о Достоевском одиозного критика тех лет В.В. Ермилова, которые не могли не вызвать иронии поэта.

6

Веселовская О.А. — с юных лет близкая подруга А.Ф. Добровой, жена историка С.Б. Веселовского, знакомившего Д.Л. Андреева со своими неопубликованными работами об эпохе Ивана Грозного.

Обратно

7

Перечисленные стихотворения см.: 1, 111, 103, 421, 429.

Обратно

8

Далее к письму прилагаются стихотворения «На перевозе (1, 421) и «Шаданакар» (1, 103).

Обратно