54. А.А. Андреевой

2 марта 1956

Здравствуй, светик мой родненький!
Ты не удивляйся, что я тебе писал письма с черновиками: когда можешь писать так редко, а материала так много, черновики помогают сделать письмо более вместительным и толковым. Но вот сейчас пробую обойтись без черновика. — Ну, получил твое большое письмо. Что ж, мой друг, содержание твоего заявления очень близко совпадает с содержанием моего в ноябре <19>54 г. Но есть, конечно, и различия. М<ежду> пр<очим>, я не знаю, кто такие Комаров и Артемов. Теперь я напишу еще обстоятельнее и сделаю все что могу, чтобы по отношению к старикам было выполнено все, что в моих силах. Не требуй от меня только того, что превосходит мои возможности. Некоторые внутренние препятствия теперь отпали, гл<авным> образом изза хода моей болезни, теперь окончательно определившей инвалидный характер моих перспектив. И инвалидный, увы, не в смысле <19>45 г. [1], а совсем в другом. Так или иначе, мне в величайшей степени хотелось бы выйти и пожить с тобой хоть несколько месяцев. Заявление я напишу дней через 10–15: надо обдумать и выждать подходящего состояния. В Москву я ехать не могу, в особенности же не смогу вынести всех перипетий и режима переследствия и поэтому, ссылаясь на свое состояние, буду просить произвести мое дознание здесь. Это вполне реально. Кстати, и о здоровье. Я теперь помещен в более покойные условия. Вижу к себе внимательное отношение. Друг ухаживает за мной, как нянька. Он и сам, бедненький, совсем болен — сердце, ревматизм и общее истощение, но его отношение и забота тем трогательнее. О столкновении характеров давно забыто. Вообще, я не знаю, что делал бы без него, и, конечно, не только в смысле ухода за мной. Ты хорошо делаешь, что веришь ему. Раз ты любишь меня, то если бы ты знала обо всем, что он для меня сделал и что он для меня значит, ты не могла бы не любить его всей душой. — Двигаюсь очень мало, гуляю совсем редко (к великому сожалению). Принимаю всякие снадобья. Голова, однако, совершенно ясная, и занятий я не оставляю, хотя теперь их пришлось замедлить. Главное — не могу подолгу сидеть за столом. Вот и это письмо будет писаться из-за этого дня 3. А насчет дела добавлю еще вот что. Как ни странно, но в то, что переследствие — будет, я очень верю. Хорошо, что заявления адресуются Булганину. Не совсем понимаю вот что: Ирина[2], Таня В<олкова>, Викт<ор> Андр<еевич>[3] уже на воле; значит, их дела пересматривались в отдельности от нашего общего? И вообще, нас уже не 20, а самое большее 14 или 15? А может, и 12?
Того, что с тобой случилось 29 сентября, я ждал[4], но все-таки очень, очень рад, что все вышло именно так. Ты говоришь об уважении, кот<орое> чувствовалось в тоне и т.п. Ну, тут уважение обоюдное, причем со стороны Олега — гораздо более обоснованное. Нельзя не уважать глубоко человека героического склада, абсолютной честности и к тому же обладающего удивительно нежной душой, обнаружения которой тем более трогательны, что обычно на виду—мужественная, грубоватая сила, кажущаяся совсем примитивной. А за плечами — настоящие подвиги, в высшем смысле этого слова. Если на склоне лет такой человек дойдет до границы праведности, в этом не будет ничего удивительного. Это не значит, конечно, что теперь не имеется еще многого, требующего преодоления. Само собой разумеется, что от меня — самые горячие пожелания. Но письма, о кот<ором> ты упоминаешь, я не получал, так же как и Шуриного.
Несколько слов об Олеговом друге. Почему Алекс<андров> говорит то, что говорит, — я не знаю уже по тому одному, что мне неизвестно, что именно он говорит; вижу только, что дурное. Объяснять это тебе в письмах я не берусь. Александров—тип из Достоевского со всеми его плюсами и минусами, и к его суждениям о людях следует относиться очень осторожно. Пар<ин> же повторяет, очевидно, его слова, т<ак> к<ак> сам не имеет ни малейших оснований дурно думать об этом человеке. Если мы доживем до встречи, я тебе расскажу, в чем тут дело; в частности, расскажу и то, чего не знает даже и Коля[5]. Не забывай, что я не случайно упоминал о Виттельсбахе. Не его вина, если обстоятельства оказываются сильнее его, и аналог Байрейтского театра (само собой разумеется, похожий на Байрейтский театр не более, чем гвоздь на панихиду) грозит остаться мечтой. Впрочем, еще посмотрим. А нервы у всякого на его месте будут расшатаны, и мелкие стычки, имевшие место у него с Олегом, странные и преувеличенно-важные в глазах других, не стоят выеденного яйца. Да и они—дело прошлого. Во всяком случае, твои отношения с Джони (в каком-то смысле) могут быть сопоставлены с этими. А жалеть его можно и нужно очень, очень. Больше затрагивать эту тему в письмах не стоит, т<ак> к<ак> об остальном надо говорить.
Я еще не знаю, как и с какими потрясениями здоровья одолел бедняжка Дю при морозе за 30° эти несколько десятков верст в условиях эпохи Алексея Михайловича. Понял только из безнадежно-депрессивной маминой открытки, что он, так или иначе, дома. Пожалуйста, напиши подробнее, что он рассказывал о том, как мама приняла известие и в каком (именно: в каком) доминирующем состоянии она находится. Знаю, что в крайней прострации, но хочу знать подробнее: о состоянии сердца, о диапазоне действий и движений, не сделалась ли она молчаливой и т.п. И о здоровье Дю.
Ну, касательно Биши, конкретизации и пр. Видишь ли, родная моя, если темное начало вкралось в личный опыт, прикрывшись благообразной личиной, то дело не станет ни лучше, ни хуже от степени конкретизации. Точно так же не изменится оно и том случае, если налицо нет никакой подмены. Ты совершенно права в своем осторожном отношении к источнику инвольтации. Но почему тебя отпугивает именно конкретизация как таковая — все-таки не понимаю. Существуют, например, художественные приемы, в литературе еще никем не использованные, такой конкретизации infernum’a [От итал. inferno — ад, преисподня. — Ред.], что они оставляют для читателя возможность выбора в смысле доверия или колебания между добром и злом. Я считаю, что подобная конкретизация абсолютно необходима, своевременна, полезна и никому никакого вреда причинить не может; единственно возможная «отрицательная» реакция на нее будет заключаться в мысли: «Это — чепуха, фантазия, выдумка». Но ни в коем случае не: «Ах, как соблазнительно то, что автор считает злом». К сожалению, без конкретных примеров я вряд ли тебя смогу убедить; но абсолютно уверен, что убедил бы именно конкретными примерами. Нэртис я считаю очень большой удачей именно в плане попыток конкретизации светлого «потустороннего» средствами главным образом поэтич<еской> музыкальности. А вот в чем ты ошибаешься глубоко, так это в истолковании «валь—вуаль» и всех явлений этого ряда у меня. Если бы ты понимала правильно, то не «в осуждение» мне это вспомнила бы, а, наоборот, потому, что за этим — лучшая сторона моего существа. Пойми, что это не эстетство, не любование красивыми звуками безотносительно к их содержанию (и уж тем более не любование красивыми словами), а трепет от красоты духовного мира, сквозящего в этих звуках. («В запредельные страны музыкой уводящие звуки».) Мне кажется, некоторые очень музыкальные люди переживают явления схожие при слушании Моцарта. Однако любовь к Моцарту может быть очень далека от всякого эстетства.
Термины Шаданакар, Нэртис и мн<огие> другие — оттуда же, откуда так перепугавшие тебя Лиурна и Нивэнна. На протяжении ряда лет я воспринял их в определенных состояниях, кот<орые> со временем постараюсь пояснить тебе в разговоре, если Бог даст нам свидеться. А 242 — сумма всех слоев разных материальностей, с разным числом пространственных и временных координат; все вместе они составляют Шаданакар, т.е. систему различных материальностей планеты Земли. Такие системы наз<ываются> брамфатурами. Их — множества, т<ак> к<ак> брамфатуру имеют весьма многие звезды и планеты. Имеются мета-брамфатуры галактики, со многими сотнями и даже тысячами различных материальных планов. — Напр<имер>, одномерное д н о Шаданакара представляет собой как бы линию, упирающуюся одним концом в звезду Антарес (α [альфа] Скорпиона), в кот<орой> скрещиваются одномерные миры всех брамфатур нашей галактики. Впрочем, такие жалкие обрывки огромной концепции вряд ли могут тебе что-нибудь дать. (Ах да, еще вот что. Ты говоришь, что названия звезд вызывают массу ассоциаций, а эти — нет. Да, не вызывают, потому что они новы. Никакие новые слова не могут вызывать ассоциаций. Но если бы это обстоятельство пугало людей, язык не только не развивался бы, но даже не возник бы совсем. Новые понятия требуют новых слов, это аксиома. А понятия за данными словами — действительно новые, независимо от чьего бы то ни было неверия или веры. Слово Навна — другого рода: оно просто выдумано мной.)
Ты спрашивала про «Бродягу» и «Лесную Кровь». Последняя доработана, отделана и существует сама по себе, отдельно, как и «Немереча», «Голоса веков», «Янтари» и т.д. «Бродяга» же был дополнен несколькими десятками стихотворений и распался на 3 цикла, из которых 2 — «Сквозь природу» и «Босиком» — вошли в состав «Русских богов»[6] в качестве глав XIV и XV (всего — 18), «Миры просвет<ления>» — XVI, «Навна» — IX, «Грозный» — X, а третий — это просто сборище стихов о природе, никуда не попавших. Он даже и не собран как следует.
Глупо чрезвычайно то, что теперь поздравлять тебя с 25 — поздно до смешного, а в предыдущем письме — до смешного рано (учитывая, через сколько дней ты получаешь мои письма). Примерно то же будет и с 8 апреля. Конечно, Ласточка, я в тот день постоянно был с тобой, но ведь так всегда. Я имею достаточно времени, чтобы ежедневно вести с тобой бесконечные мысленные разговоры: рассказывать, обсуждать, спорить, пригревать тебя и мн<огое> другое.
Вот еще вопрос: был ли Дю у Ек<атерины> Павл<овны> или узнал о Тане и Г<алине> Ю<рьевне> стороной? Все-таки остается загадочным, как и почему возникла в голове Г<алины> Ю<рьевны> эта бредовая чушь и как умудрилась она осветить под этим углом зрения факты столь убедительно, что пoверила такой трудный человек, как Таня. Конечно, с моей стороны это — просто, так сказать, междометие, т<ак> к<ак> относится к области вещей, о кот<орых> надо говорить.
А у меня есть игрушка: хорошенький альбомчик, куда я вклеиваю картинки, вырезаемые из твоих и маминых конвертов. Набралось уже свыше 40 штук. Очень симпатично. И нaпоминает коллекцию открыток с видами городов, кот<орую> я собирал мальчишкой. Кстати, много стихотворений о детстве, написанных в <19>50<-м>, погибло. Не забудь передать горячий, горячий привет Джони. Такой же шлет тебе мой друг, с кот<орым> мы очень много и часто говорим о тебе. По-моему, вы очень подружились бы, если б встретились. Обнимаю и целую тебя, дитятко золотое. И начинаю обещанную «Гибель Грозного». В ней 110 строф[7].


[Приписка на полях] Друг просит передать, что он тебе почтительно целует руку. Прочитав это, учти условия воспитания.
Не попадалась ли тебе небольшая книга О. Горбова — «На синем клиросе»[8]? Ответь непременно. И о Коле.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

В 1945 г. Д.Л. Андреев был признан инвалидом Великой Отечественной войны 2-й группы.

Обратно

2

Арманд И.Л.

Обратно

3

Кемниц В.А.

Обратно

4

Описка: 29 января; см. п. 48; речь идет о встрече А.А. Андреевой с Н. Садовником.

Обратно

5

Садовник Н.

Обратно

6

Порядок глав в окончательном варианте иной, см. т. 1 .

Обратно

7

Далее следует начало поэмы «Гибель Грозного».

8

«На синем клиросе» — первоначальное название цикла «Голубая свеча» (1, 237–251), пересланного с Н. Садовником.

Обратно