6. A.А. Aндреевой

1 октября 1954

Моя прия (что значит по-индусски любимая), ри́и (милая), ляллии (девочка, дочурка)!
В этом письме надо затронуть столько тем, что прямо уже и не знаю, как вмещу все это в его рамки.
Сперва о здоровье. Как просил я тебя, родная, писать мне о твоем состоянии одну чистую правду, ничего не скрывая и не приукрашивая! Или, может быть, ты в самом деле не отдаешь себе отчета в серьезности твоего состояния? Из письма мамы я мог заключить только, что, помимо ужасающего похудания на почве малокровия (очень сомневаюсь, чтобы только малокровия), — тебя мучит периодически непонятная боль в пищеводе, рвоты и невозможность в такой период принимать пищу; а для диагноза необходим ряд анализов, которые нельзя сделать там, где ты находишься. Последнее обстоятельство меня поражает: даже там, где нахожусь я, в подобных случаях делаются все необходимые анализы, просвечивания и т.п., и проявляется очень внимательное отношение. Может быть, просто нужно больше энергии и настойчивости с твоей стороны? К сожалению, мама ни слова не пишет о том, на чем же вы порешили касательно путей к установлению диагноза. А уж, кажется, ясно, что это сейчас — самое главное, абсолютно неотложное. Хороши мы будем, если выйдем в жизнь неработоспособными инвалидами — или такими, у которых все держится на отчаянном нервном напряжении — до первого срыва. Вообще, последние известия о тебе — настоящий удар. Надеждами на цветущее состояние твоего здоровья я себя, конечно, не тешил, но то, что теперь выясняется, настолько меняет картину, которая создалась у меня по твоим прежним письмам, что я никак не могу ввести тревогу в должные границы. Еще я боюсь — прости за прямоту — несерьезности твоего отношения к собственному здоровью, стремления отмахнуться от неприятных забот о нем. Ради Бога, сделай все возможное и невозможное, чтобы выяснить корни своего заболевания. Ведь не можешь же ты не понимать, родное дитя, что, активно заботясь о самой себе, ты этим самым проявляешь заботу и обо мне, и о наших стариках. И не думай, что свет клином сошелся на вегетативном неврозе и будто бы никаких других недугов к тебе не может прицепиться.
Я считаю, что мы оба должны знать с максимальной объективностью, без прикрас, физическое состояние, нервные и физические возможности друг друга, чтобы правильнее представлять наше реальное будущее. Постараюсь дать тебе образчик того, какого рода описание твоего здоровья мне хотелось бы от тебя получить.
Итак... Опускаю мелочи, как то: головные боли, приключения с зубами и протезами, временами излишнюю резвость сердца, какие-то фокусы со зрением и такую, новую для меня, прелесть, как геморрой (не огорчайся и не смущайся, дорогая: от этого не уберегся даже Александр Македонский). — Более или менее серьезных недомоганий у меня 3: радикулит, гастрит и маниакально-депрессивный психоз. В прошлом году радикулит вздумал выкидывать новые номера, возникали беспричинные острые боли то в икре, то в паху и т.д. Кварц, соллюкс и еще кое-что загнали этого распоясавшегося хулигана обратно в его нору—в поясницу. С июля я чувствую себя в этом отношении даже лучше, чем в 46-м году: могу пройти без всякой усталости 10–12 км (конечно, только босиком), а после небольшого отдыха — еще столько же. Прогулки вроде нашей большой в Филипповском[1] теперь были бы мне опять по силам. Говорят, икры у меня стали, как у футболиста. Благодаря замечательным посылкам я прибавил в весе и сейчас, несомненно, тяжелее, чем 8 лет назад. Между прочим, все это наталкивает меня на мысль, что в случае нашей жизни где-нибудь в районном центре хорошо было бы поступить на первых порах на должность почтальона.
Второе: гастрит. Этот сувенир судьба неожиданно преподнесла мне этим летом. Меня энергично лечат, но удастся ли добиться полной ликвидации этого заболевания—сейчас гадать еще рано. Во всяком случае, если оно не будет прогрессировать, потеря работоспособности будет ограничиваться периодами обострений, длящихся днями, а иногда только часами.
И наконец, твой старый знакомый — ман<иакально>-депр<ессивный> психоз. У меня была депрессия в <19>50-м году, но в легкой форме; все обошлось без каких-либо специальных мер. В этом году вышло хуже. Сейчас я помещен в условия, которые, в смысле борьбы с депрессией и с учетом реальных возможностей, можно назвать идеальными. Кроме того, с нервнопсихи<ческой> угнетенностью я борюсь испытанным способом, помогавшим мне во всех аналогичных случаях: физической системой, основанной на хождении босиком. Ты знаешь мое исконное, с раннего детства, инстинктивное отвращение к обуви и кое-какие навыки, которые я получил еще мальчишкой. И взрослым уже я ведь недаром столько тысяч, если не десятков тысяч километров отстукал босыми пятками по Брянским лесам, Крыму, Украине и другим чудесным местам. Я ощущаю совершенно отчетливо, что поверхность земли отдает какое-то излучение, кот<орое> проникает через открытые подошвы в организм, оказывая на него, в особенности на нервную систему, благотворнейшее действие. Не знаю, какая работа ведется сейчас специалистами по изучению природы, этого излучения и его использования в целях медицины. Но сам-то я опытным путем знаю его действенную силу как нельзя лучше. Между прочим, для меня несомненно, что, как ни странно, хождение босиком по холодной земле действует особенно интенсивно — конечно, если человек уже достаточно закален. Однако теперь я испытываю благотворное действие этого излучения гораздо сильнее, чем раньше. В помещении я уже давно обхожусь без обуви круглый год, радуясь бодрящей прохладе цементного пола (вместе с обувью расстался я и с гриппами, навещавшими меня раньше по 3–4 раза за зиму), а теперь хожу [Здесь слова вымаранные цензурой. - примеч. ред.] только босиком и чувствую каждый раз такой прилив бодрости, энергии, жизнерадостности, что прямо-таки становлюсь другим человеком. После [Здесь слова вымаранные цензурой. - примеч. ред.] могу заниматься хинди с удвоенным рвением по 4–5 часов кряду. И твердо решено, что на воле я буду подвергаться мучениям обутости лишь в меру крайней необходимости, сколько бы недоумения и насмешек ни вызвало это на первых порах. Но сколько еще месяцев должно протечь до полного восстановления нормы и не осложнит ли когда-нибудь это идиотское расстройство нашу жизнь в будущем — этого, конечно, я сказать не могу. Надеюсь, что ведь на худой конец существует же система оказания помощи при врем<енной> инвалидности, хотя бы и с таким осложняющим прошлым, как мое.
Ну, а теперь о самом сложном. Ненаглядная моя девочка, само собой разумеется, мы постараемся сделать все так, чтобы это вышло по душе нашим старичкам. Но только я совсем не понимаю, к чему мне порывать прошлые связи. Разорваны они могут быть, но уж конечно не с моей стороны. (Кстати, отчего ты написала слова «друзья» и «наши» в кавычках?) Мои отношения к прежним друзьям остались прежними, да и с чего бы они могли перемениться? Никто ни в чем передо мной не виноват. Другое дело, что я сам себе не прощу некоторых вещей никогда, как и всякий человек на моем месте хоть с миллиграммом совести. Все это думано и передумано 1000 раз. И хотя многие частности мне тут неясны и кое-что может проясниться лишь при личных встречах, но самый факт моей виновности перед некоторыми из них ясен как день. И если в будущем удастся встретиться с ними, и если они при этом, грубо говоря, не пошлют меня к черту — величайшее счастье заключалось бы в возможности им чем-ниб<удь> помочь или облегчить. Меня терзает мысль, что именно мои возможности в этом смысле будут ничтожны, а временами их и вовсе не будет. Но не представляю, чем эти чувства или намерения могли бы помешать мне трезво и спокойно обдумывать будущую жизнь. Насчет города я тебе уже ответил[2]; но, конечно, Коломна — только один из вариантов, и я жду твоих «встречных». Мне бы хотелось жить недалеко от Саши. Вот уж перед кем я виноват так, что и в 10 существованиях не искупишь. По пословице: простота хуже воровства. Да и перед Шурой и А.В.[3] тоже хорош получился. Не представляю, каково теперь их отношение ко мне (если они живы) и захотят ли они от меня помощи хоть с горчичное зерно. Впрочем, я считаю, что нам с тобой обдумывать наше будущее устройство не мешает, но мы почти наверняка попадем пальцем в небо. М<ожет> б<ыть>, тут сказывается моя пресловутая депрессия, когда все видишь в мрачных тонах, но я никак не могу привести себя в состояние восторга от того, чем кончается сказка о Золотой рыбке. К тому же старуха успела вон кем побывать, даже «римским папой», а мы? Я чувствую по твоему письму, что ты измучена до предела. Представляю, что было пережито во время встречи со стариками[4]. (Мысленно все время был с вами.) И конечно, если мы выйдем, прежде всего надо будет думать не о твоей работе, а о восстановлении твоих сил. Вот меня и мучает больше всего — как это сделать и что я должен буду предпринять. Что можно решить или даже хоть вообразить заранее? Слишком оторвались от действительности и слишком будут сужены наши собственные возможности. Боюсь, например, что в первый период не мы будем помогать старикам, а наоборот. И сколько я ни беснуюсь при такой мысли, простой здравый смысл подсказывает ее правоту. Когда оперимся — другое дело, но как и сколько времени будем оперяться? А ведь есть же у меня гордость, Алла, и, представляя себя в виде 50-летнего птенчика, которому сердобольные родичи суют в клюв поминутно по червяку, — откуда тут возьмешь энтузиазм, скажи пожалуйста?
Мне кажется, что изучение хинди—лучшее, что сейчас я могу делать. Ты же видишь из газет, какими темпами и как широко протекает культурное сближение с Индией (я готов лезть на стену, что не вижу индийских фильмов!). С хинди переводятся сотни художеств<енных> произведений, в том числе и поэзия. И разве изучение этого языка не может, помимо всего прочего, принести конкретную практи<ческую> пользу? Но беда в том, что если даже я к моменту нашей встречи изучу язык настолько, чтобы потом осталось только углублять и шлифовать эти знания (что весьма сомнительно!) — то все же непонятно, как я смогу приложить эти знания в каком-нибудь райцентре, где нет даже издательств. Так или иначе, стараюсь эти занятия форсировать как могу. Пока выучил около 2 тысяч слов (боюсь, что еще не очень прочно) и теперь занимаюсь чтением и особенно письмом. Так как у меня есть только словарь, то я делаю это так: закрыв индийские начертания слов и оставив открытыми их начертания русскими буквами, я соображаю, как данное слово должно писаться по-хинди — и пишу. Учти при этом, что почти никаких правил я почерпнуть не могу ниоткуда, кроме как из собственных наблюдений и обобщений, а орфография, откровенно говоря, чудовищно странная: буквы скачут друг через дружку, неизвестно почему пропускаются, или пишутся не там, или оставляют от себя одну какую-ниб<удь> ножку, а уж лигатуры... Впечатлительным натурам вникать в эту премудрость не рекомендуется. И — представь! Я уже из 10 слов ошибаюсь только в 1, а то и реже. (Две надели назад на каждый десяток слов я делал 3–4 ошибки!) Подобным же способом учусь и чтению. Если со временем пришлют хрестоматию и грамматику, пойдет еще лучше.
А мне не ясно, почему ты такую решительную установку в своих занятиях делаешь именно на чтении стихов. Если можешь, ответь. Вообще, в моем письме заключено немало вопросов, хотя не все они помечены вопросит<ельными> знаками, и, собираясь писать мне, перечитай его, пожалуйста, и ответь на все, на что можешь. Следующее письмо напишу 1/XII или 1/I. Да хранят тебя добрые силы от всякого зла, духовного и телесного, от болезней, упадка сил, уныния, от тяжелых отношений с людьми, от разочарования в надеждах — от всего, всего дурного. Господь с тобою, любимый жар-птичий птенчик, спокойной ночи.

Даниил


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

В деревне Филипповское (см. примеч. 1 к п. 42-п.) Андреевы совершали большие прогулки, любимые Д.Л. Андреевым.

Обратно

2

В несохранившемся, видимо, письме Д.Л. Андреева речь шла о выборе возможного местожительства после освобождения.

Обратно

3

Коваленский А.В.

Обратно

4

Речь идет о свидании А.А. Андреевой с родителями.

Обратно