68. А.А. Андреевой

2 июня 1956

Здравствуй, мое родное дитятко! Прежде всего — не думай, что если я писал о ближайших перспективах туманно, то я это делал по недомоганию. Ведь лучше все-таки, если ты получаешь мои письма — такие, какие они есть, чем если бы они стали пропадать. Поэтому и сейчас могу на эту тему сказать только одно: собираюсь пройти такой же этап, какой недавно прошла ты, и, весьма возможно, с подобным же результатом. Но возможно и другое: немедленный отъезд, и тут уж не приходится надеяться на то, что меня здесь оставят, пока ты за мной не приедешь: так не бывает и быть не может. Следовательно, реально в этом случае будет одно из двух: либо — в Подсосенский и оттуда в Звенигород, если мне дадут провожатого; либо — в инвалидный дом, если мне дадут туда направление. Последний выход пугает тебя совершенно напрасно. Оттуда ты можешь «взять» меня на конец лета в Звенигород, и за это же время я буду хлопотать о пенсии. Но так как эти хлопоты могут затянуться, возможно, что осенью мне придется вернуться в инвалидный. Ты напрасно думаешь, что я собираюсь дополнить своей персоной тот груз, который и без того сваливается тебе на плечи. Конечно, 2/4 зависит от того, в каким виде буду я осенью. Но, так или иначе, я сделаю все возможное для того, чтобы не превратиться для тебя в какое-то живое (или полуживое) бремя.
К сожалению, никаких заметных сдвигов в состоянии здоровья не наблюдается. Глотаю медикаменты и лежу почти все время. Главных беды — две: крайняя суженность движений — и крайне нелепая реакция сердца на малейшее беспокойство. Занятия cвои я кончил и теперь буквально ничего не делаю. Большой проблемой стало для меня радио, от котор<ого> некуда спрятаться; если все в порядке, оно вопит мне в окно с 6 утра до 10 вечера. Я скоро возненавижу даже музыку. Пробки в ушах из мыла помогают слабо, да и ушная раковина от них разбаливается. Спрашивается: как же выполнить врачебное предписание — «не волноваться»?
С З<еей> я недавно расстался — предполагалось, что на короткое время; но непредвиденные обстоятельства грозят затянуть этот период надолго; он даже может непосредственно перейти в окончательную разлуку. Стараюсь отогнать от себя эту мысль. Кстати, откуда ты заключила, что он — не то лютеранин, не то католик? Он вырос в исламе, и хоть от магометанской ортодоксии далек, но и к христианству имеет отношение не большее, чем я — к буддизму. Отношение же его ко мне такое глубокое и самоотверженное, что теперь меня мучит чувство горечи оттого, что я отвечал на это отношение не так, как нужно. Кроме всего, мне его мучительно жаль. Поэтому мысль, что мы так и расстанемся, не повидавшись, — прямо-таки нестерпима. Деловая же сторона его положения в настоящее время — мне неизвестна.
Листик, а мне думается, что добрый тон Джониных писем объясняется не только желанием ободрить и утешить тебя, но и тем, что для бодрости действительно есть основания. М<ежду> пр<очим>, обстановка на той пересылке, где она находится, мало напоминает прежнюю, и ты не суди о вещах по старым моделям. Я, конечно, не знаю характера ее дела, но общая направленность событий и процессов последних лет не дает, по-моему, никаких оснований для пессимизма в этом отношении.
Спасибо тебе за то, что ты нашла наконец в себе решимость — написать мне о фронтите, о состоянии ног, о простудах, о необходимости носить всегда теплую одежду и обувь. Как ни больно узнавать истинное положение вещей, но ведь надо же когда-нибудь, и уж лучше теперь, чем тогда, когда начнется наша совместная жизнь. Теперь — несколько слов по поводу твоих ног, «мод» и изящества. Я ненавижу и презираю — и всегда ненавидел — «моду» вообще. Человек должен одеваться — насколько это от него зависит — красиво, изящно, удобно и стильно, а вовсе не модно. Мода — нивелировка, шаблон, пошлость. В особенности же ненавижу я те «моды», от которых страдает здоровье: это кажется мне верхом нелепости и даже чем-то почти преступным. Слава Богу, что мы живем не в эпоху корсетов, париков и прочих нелепостей. Но и в наше время еще есть в некоторых кругах антикультурный, глубоко реакционный комплекс понятий о моде как о высшем указателе якобы «хорошего тона». Это, конечно, вздор. Ты можешь одеваться изящно, стильно и красиво, не вредя своему здоровью. Требуется некоторая художественная изобретательность для этого и вкус, а у тебя есть и то и другое в избытке. Поэтому, пожалуйста, не уверяй меня, что ради изящества тебе будет необходимо носить в холодное время такие головные уборы, кот<орые> не закрывают лба, или такую обувь, в которой зябнут больные ноги. Я очень понимаю ту потребность в «красивой жизни», которая совершенно естественно развилась в обществе и которой ты захвачена. Но, на мой взгляд, твоя коренная ошибка в том, что ты ставишь знак равенства между изяществом и модой, между общественными приличиями и дурацкими предрассудками. Я всегда глубоко уважал, буду уважать и никогда не нарушу общественных приличий. Но я не хочу, чтобы смехотворные предрассудки (сродни тому, например, что до революции считалось недопустимым выйти на улицу без перчаток и без котелка) мешали мне жить и подтачивали мое здоровье. Прости, что я опять об этом, но ведь спор начала ты. Я уверен, что со временем мы найдем с тобой какую-то равнодействующую в этом вопросе, но спорить, конечно, придется. Однако тему эту лучше отложить до встречи, иначе потребуется слишком много бумаги. Ведь на каждый твой довод у меня есть опровержение. А если ты смеешься над ничтожностью этой «проблемы», значит, действительно понимаешь ее не до конца. Пока же я только укажу на ошибочность некоторых твоих параллелей и аналогий 1). Сопоставление с женой Сафонова[1] никуда не годится потому, что там речь шла бы о нарушении элементарных общественных приличий, а здесь — о мещанском предрассудке. 2). Толстой в эпоху сюртуков, фраков и визиток носил толстовку не у себя в усадьбе, а везде и всегда, и для того времени это было не меньшим нарушением общепринятого, чем в наше время — хождение босиком в городе. 3). Не полтора миллиарда, а безусловное меньшинство человечества. 4). Насчет хождения в гости к Диме — не знаю, а вот в таком огромном городе, как Мадрас, босиком ходят почти все, в том числе интеллигенция, служащие и даже буржуазия. Но хватит об этом. Повторяю: уверен, что этот вопрос разрешится у нас с тобой каким-то компромиссом, без всяких трагедий, которые успело нарисовать воображение бедненького перепугавшегося козленочка. Тем более что не нужно думать, будто босой человек должен быть непременно небритым, неряшливым и грязным. Мне представляется строгий, скромный, из хорошего материала, изящный, но несколько своеобразного фасона костюм. А параллель с желтой кофтой[2] совсем неудачна еще и потому, что мотивами этой выходки были: стремление к оригинальничанию, самореклама и эпатирование буржуа.
Почему у тебя «гора свалилась с плеч», когда ты узнала, что я считаю «Рух» самым удачным из всего, тебе известного? Разве было бы что-нибудь страшное, если бы мнения наши на этот счет не совпали? — М<ежду> пр<очим>, Уснорм и Орашанф как созвучия мне и самому не очень нравятся; весьма возможно, что я их плохо расслышал. Многие из них вообще могут быть выражены (или отображены) человеческим языком лишь очень приблизительно. Что же касается твоей общей оценки, то она представляется мне преувеличенной и странной. И тем более странной, что ведь ты еще не знаешь главного. Теперь для меня самое большое мучение — в сомнении, узнаешь ли ты это когда-нибудь. А ведь я давно тебе говорил именно об этом, что можно относиться к этому как угодно, но нельзя отнять двух качеств: грандиозности и новизны. Переживать историю с C.Н.[3] вторично — нет сил. Ну, даст Бог — как-нибудь. Во всяком случае, у меня есть нечто вроде чувства исполненного долга. Говорю «нечто вроде» потому, что для того, чтобы долг был выполнен полностью, нужно еще какое-то время, minimum год - полтора при благоприятных обстоятельствах. Кстати: насчет Ташкента я спрашивал отчасти потому, что жара, как ни странно, на меня, кажется, не действует или действует очень мало. В последние дни я даже понемногу загораю. — Мама попрежнему присылает чудные посылки и деньги. Теперь у меня сэкономлено 150 р. на случай выхода. Кажется, по п. 10 конфискации быть не должно, и если п. 8 и 11 будут сняты, то явятся основанием для хлопот о компенсации. Следует ожидать и восстановления пенсии инв<алида> Отеч<ественной> в<ойны>. Кроме того, очевидно, поможет (в денеж<ном> отношении) Дима. Материально очень трудным периодом мне представляются поэтому только первые месяцы, почему я и останавливаюсь мысленно на инв<алидном> доме. Открытки для стихов у меня кончились. Если еще задержимся — пришли, если можешь. Присылать буду вразбивку, без системы: потом разберемся.
Господь с тобой, бодрись, уж недолго[4].

Д.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

В письме от 17 мая 1956 г. А.А. Андреева обсуждает «босикомохождение» и вспоминает, как Д.Л. Андреев «рассказывал о зимних прогулках при луне жены Вадима Сафонова». Сафонов В.А. и его жена В.Г. Сафонова (кстати, учившаяся в той же школе, что и Андреев, несколькими классами младше) познакомились с Д.Л. Андреевым на Высших литературных курсах, и в конце 1920-х – начале 1930-х гг. были дружны с поэтом (см. воспоминания В.А. Сафонова: СС, 3, 2. С. 383–384). О каких-либо прогулках при луне В.Г. Сафонова комментатору ничего сообщить не смогла.

Обратно

2

В желтой кофте на выступлениях футуристов появлялся В.В.Маяковский.

Обратно

3

Здесь речь идет о романе «Странники ночи» и возможной гибели новых рукописей.

Обратно

4

Далее следуют девять строф стихотворения «Александру Блоку» (1, 237).

Обратно