74. Д.Л. Андрееву

22 июля 1956

Зайка! Всякое письмо от тебя — радость, но неожиданное — просто большой праздник. Хороший мой, значит, я подняла такой ужасный скулеж, что довела тебя до просьбы о дополнительном письме!
Ну, бегу бегом по письму. Я не тревожиться не могу. Интересно, если б у меня был инфаркт и я после него так долго не могла бы оправиться, что бы ты пищал? И что бы тебе казалось? Стариков я перепугала насмерть циклом отчаянных писем, вызванных очень для меня неприятным переездом сюда. Понемножку все утрясается, конечно, но их, бедненьких, я настолько вышибла из колеи, что мне Дюканчик написал подряд 4 письма, а мама с перепугу замолчала. Они живут в Звенигороде, по-моему, хорошо. Я думаю, что мы их, даже в самом лучшем случае, там уже не застанем, и мне это очень жаль. Дюканчик написал свою часть англо-русского биологического словаря и теперь гуляет. Два раза в неделю ездит в Москву в Прокуратуру.
Да, Солнышко, с ними будет много — мне кажется, не трудностей, но сложностей.
Не печалься о своем «отупении» — пройдет. Я все-таки рада, что ты прервал занятия, нельзя так истощать мозг и нервную систему. То, что ты пишешь, страшно читать, такой в этом слышно переполненный пульс и такое страшное напряжение нервов.
Про радио — прости, родной, я думала, что в комнате! У нас ведь тоже этого было очень много, я даже немножко привыкла в течение нескольких лет.
Заинька, родной, как нам с тобой не повезло — еще за наших друзей мучиться, и все это вместе! Я только надеюсь на то, что, может быть, все эти клубки и распутаются тоже сразу, так ведь бывает иногда. А о закономерности вот что: я заметила, что если я чего-нибудь страшно боюсь и думаю, что «не переживу этого», то именно это случается, и я переживаю. А если чего-то страшно хочу — могу быть спокойна, — не будет.
Как мне жаль, что письма мои больше не смогут пахнуть лугами! В лес я теперь попадаю только в субботу вечером и в воскресенье днем, и не одна, а целой бражкой. Там, где я жила прошлый месяц и так хорошо гуляла, я собирала землянику. Ее было так много, что однажды я нашла ягодное место ночью, в темноте, по запаху. На следующее утро пришла проверить ночное впечатление и увидела, что не ошиблась — собирала ягоды, лежа на животе и переваливаясь, как поросенок. Здесь мы бегаем за малиной, ее тоже очень много, но не так и не такой, как в Филипповском. Но, конечно, каждая ягодка вызывает волну воспоминаний. Грибов мало, правда, быть может, надо лучше знать места, а это невозможно в таких условиях.
Я немного рисовала на 1-е. 8 маленьких пейзажиков. Сначала было очень страшно, потом ничего. Пейзажики очень неважные, но хоть я увидела, что не все потеряла, поупражняюсь и смогу рисовать.
<...> Ты просишь подождать писать о стихах. Хорошо, не буду. Скажу одно: размер тебя как поэта и своеобразие подтверждаются каждый раз. Но я думала, что без меня тебе лучше, потому что эти стихи лучше прежних, а сейчас думаю иначе. Может быть, я и нужна тебе — поэту, может быть, я сумела бы больше согреть тебя, если б мы были вместе. Понимаешь, очень большой поэт ты и без меня, но, может быть, если б я была рядом, я незаметно внесла бы теплую нотку в твою душу. Все сказала нескладно и неладно, Заинька.
Родной мой, кончаю письмо по глупой причине: иду в кино и боюсь из-за этого не успеть отдать его, а отдать надо непременно сегодня вечером.
Целую тебя, голубчик мой ненаглядный.

Твой Листик


Следующее