76. А.А. Андреевой

30 июля — 2 августа 1956

Здравствуй, родная Проталинка!
Буду писать бессистемно — в том порядке, в каком затрагиваются вопросы в твоих последних письмах.
Девочка, мне кажется, что некоторую опору ты все-таки почувствуешь, когда мы будем вместе. Тогда твои тяжелые душевные состояния будут восприниматься мною иначе, я именно не буду чувствовать себя в такой степени бессильным помочь и поддержать, как теперь, находясь вдали от тебя. Поэтому и реакция сердца будет иная. И не говори пустяков, будто бы ты не ощущаешь опоры потому, что недостаточно «хороша». Смешно слушать! У тебя есть стороны души, которые ставят тебя выше всех женщин, которых я знал. И неужели ты думаешь, я не понимаю потребности в «простом и маленьком» счастье? Господи, да как еще понимаю, и как его тоже хотел бы. Несмотря на то что я не смог его дать тебе не по своей вине, я всегда чувствую так, будто я в каком-то смысле искалечил твою жизнь (невольно, конечно). Не знаю, как в этом плане построится наша с тобой жизнь в будущем — зависит это от многого, главное, от здоровья — но, возможно, в каком-то отношении оно будет полнее, чем была наша жизнь в <19>45–<19>46г.
Относительно Димы. Ты абсолютно права в своем отказе; собственно говоря, я этого и ждал. Но, конечно, ты говоришь совершенно абсурдные вещи, предлагая мне этот вариант осуществить в одиночку. Прости за резкость, но это — совершеннейший вздор. Помимо всего, такая перспектива просто бессмысленна, потому что я не смог бы там сделать того, ради чего вообще все предпринималось бы. (Кошмарное перо, расплывающиеся чернила и безобразная бумага! Писать — мучение, а читать такое письмо — мучение вдвойне.)
И напрасно ты противопоставляешь Навну, Лиурну и пр<очее> этому — возможному или нет — простому маленькому счастью. Это ни в какой мере не исключает одно другое, да и почему бы это могло исключать? Ни с каким аскетизмом Навна и Лиурна не связаны. Миленькая, родненькая, да как ты не понимаешь, что стихи стали лучше не потому, что я — без тебя, а потому, что ты была со мной 2½ года?! Вот в <19>47-м году я говорил тебе (а ты не верила): кончу «странников» — возмусь за стихи. Это шевелилось в подсознании (отчасти уже в сознании) именно то, чему пришлось являться на свет уже без тебя. Последующие года способствовали его появлению только тем досугом и той сосредоточенностью, которые они мне подарили. Но если бы ты была рядом — все вышло бы и лучше, и легче, и теплее, и, может быть, появилось бы и то, чего без тебя не появилось.
Кстати, хочу, чтобы ты точно представляла бы последовательность частей. Вот она. «Святые камни». «Симфония городского дня». «Афродита Всенародная». «Темное видение». «На синем клиросе». «Из маленькой комнаты». «Ленинградский апокалипсис». «Яросвет». «Навна». «Гибель Грозного». «Рух». «Метаисторический очерк». «У демонов возмездия». «Сквозь природу». «Босиком». «Миры просветления». «Жизнь на изнанке мира». «Предварения»[1]. — Ты пишешь о «переполненном пульсе и страшном напряжении. Но ведь это еще цветочки. По сравнению с «Жел<езной> Мистерией» это — аркадия, буколика, санаторий.
Насчет З<еи> я и сам очень беспокоюсь. Надеюсь по крайней мере, что вскорости положение станет для меня более ясным. Что же касается их отношений с Колей[2], то все было не совсем так. Никаких ссор между ними не бывало, и З<ея> относился к нему хорошо, хотя, конечно, некоторые стороны характера Коли ему не нравились. Но Коля его не любил, причем мне так и осталось не вполне ясно, за что именно. Интересно (и непременно ответь), какие ты усматриваешь у Коли типично национальные черточки? А плебейство и не могло бы не быть: вспомни, если знаешь его детство и историю его жизни. Удивляет скорее противоположное: некоторая врожденная интеллигентность, взяться которой было решительно неоткуда. А наряду с этим, — «дитя природы», и это ярко сказалось в его просьбе о приюте для его будущего шурина. Представляю, как неприятно тебе было посылать отказ, но, конечно, другого выхода не было.
А многое для меня остается неясным. Например. Я надеюсь со временем рассказать тебе, почему перед Сашей виноват прежде всего я, а не ты; но если ты считаешь, что явилась первопричиной несчастья, то откуда озлобленность против него? Почему он должен быть всепонимающим ангелом? Он — обыкновенный и очень несчастный человек, вот и все. А ваше свидание с ним и, как теперь говорят, личный контакт позволили бы многое-многое поставить на свое место.
О Юре же ты вряд ли меня переубедишь. Ты ставишь ему в заслугу то, что он не говорил высоких слов. Ну, этого — маловато, чтобы перевесить, хотя бы и с теплым письмом впридачу, его возмутительное поведение с тобой на протяжении 9 лет. Если ты хочешь считать братом человека, за 9 лет не написавшего тебе ни строчки из-за самой пошлой трусости — воля твоя, но, конечно, это приводит на память пословицу: «Не по-хорошу мил, а по-милу хорош».
У тебя всегда было к нему теплое, непосредственное, чисто родственное чувство; он всколыхнул его своим письмом (написанным тогда, когда молчать стало уже более чем неприлично), и ты все ему готова простить. А когда, вместо родственного чувства, у тебя есть к человеку, как, например, к Бише, давняя неприязнь, то ему зачитывается каждое лыко в строку и усматриваются дурные или низкие побуждения даже в таких поступках, где их не сыщешь днем с огнем. Я про его письмо, кот<орое> ты мне переслала. Я его перечитал 10-й раз и абсолютно не могу понять, как можно было отнестись так, как отнеслась ты, к этому документу, написанному человеком через месяц после величайшего горя, какое он испытал в жизни. Странно, что он вообще сумел заставить себя взять перо в руки и писать связно и более или менее последовательно (не только тебе, а кому бы то ни было). Я, возможно, не сумел бы. И обижаться тут на какую-то «возвышенность» и «снисходительность» его выражений — это уж, прости меня, как-то несерьезно. И, должен сказать, это особенно поражает рядом с твоим всепрощающим отношением к Юре. Кстати, м<ожет> б<ыть>, мое отношение к Юре тоже односторонне, как твое — к Бише; хотя вряд ли, потому что оно основывается не на интонациях его выражений и не на истолковании его поступков, а на единственном, но зато непростительном факте: на его 9-летнем молчании и бездействии.
Листинька, ты ни звука не пишешь о том, как отразилась физич<еская> работа последнего месяца на твоем здоровье. А косвенные фразы какие-то противоречивые: то говоришь, что окрепла и что поле пошло тебе на пользу, то — что работать там не можешь. Да, судя по 34%[3], — действительно не можешь, моя бедненькая, мой родной зябличек, ласточка! А о твоей работе художника — уж действительно, кто может лучше меня понять и посочувствовать!
Отвечаю на некоторые вопросы. Курю 5-6 сигарет в день (вместо 20-25). Это — с 1 мая. Совсем бросить пока не удалось. С З<еей> ничего нового, надеюсь на скорую встречу, хотя и не такую, о какой можно было бы мечтать. 8 августа я тебе напишу только в случае экстраординарных происшествий, а если их не будет — то след<ующее> письмо будет писаться в начале сентября; (м<ожет> б<ыть>, удастся за это время написать маме. До которых чисел они будут в Звенигороде?).
Спрашиваешь, есть ли что-нибудь просто лирическое. Но ведь лирич<еского> элемента очень много почти во всем, что ты знаешь. А абсолютно «чистой» лирики у меня же всегда было мало. Это не моя вина, ведь у каждого — свое «амплуа». А главное — та лирика (чистая), какая имеется, отнюдь не принадлежит к числу высших достижений. Ведь, например, 1-е стихотв<орение>, которое я тебе послал (об Азраиле[4] и пр.), — именно чистая лирика, но вряд ли это — удача. Имеется, как ты знаешь, много лирики природы, лирики гражданской, философской; но для чистой (т.е. любовной) лирики, кроме всего, еще и возраст малоподходящий. Впрочем, когда увидимся, кое-что увидишь. Но ничего особенного не жди.
2 слова о здоровье. С сердцем — ничего нового. От устойчивых болей в лобных пазухах прошел курс уколов пенициллина, но это почти не помогло. В довершение всего, эта гнусная погода сделала свое дело: меня продуло, и случилось обострение того, что раньше считалось радикулитом. Кончаю повторный курс кварца и соллюкса (это помогало в таких случаях раньше), но безрезультатно. Фактически сейчас почти все время лежу, даже на прогулке. Что за дикое лето? Не тихоокеанские ли фокусы тут виной? Из-за отвратительного пера стихи[5] расплылись, боюсь, что многого не разберешь. В таком случае — переспроси. Спасибо за дубликат карточки: зачем она понадобилась, потом объясню. Спокойной ночи, моя, нежная, ласковая, лучшая на свете, вечно любимая.
[Приписка сверху страницы] Прочитал А. Зегерс[6] и понял тебя.

Твой Д.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Здесь перечисляется состав РБ., сложившийся к тому времени: «На синем клиросе — первоначальное название главы «Голубая свеча», «Яросвет» — «Сказание о Яросвете», «Жизнь на изнанке мира» — «Изнанка мира»; «Метаисторический очерк» — первоначальный вариант РМ; «Афродита Всенародная» в РБ не вошла.

Обратно

2

Здесь и ниже речь идет о З. Рахиме и Н. Садовнике.

Обратно

3

На 34 % А.А. Андреевой выполняла норму на полевых работах.

Обратно

4

Стихотворение «...И, расторгнув наши руки, Азраил...» см. в п. 19-пр.

Обратно

5

Письмо сопровождают строфы 50–67 поэмы «Ленинградский Апокалипсис».

6

Речь идет о романе Анны Зегерс «Мертвые остаются молодыми» (1949).

Обратно