81. А.А. Андреевой

31 августа 1956

Родное мое солнышко,
я думаю, что оба мы показались друг другу в лучшем состоянии, чем это есть в действительности: это — результат нервного подъема. Теперь я с ужасом думаю о том, в каком вихре ты сейчас находишься. Вместо абсолютно необходимого отдыха ты все эти 2 недели мечешься между Москвой, Звенигородом и Владимиром или же по Москве. Мое письмо ты получишь уже после отъезда Джони, и — умоляю тебя: хоть две недели посиди спокойно дома, занимаясь только лечением, и дай наконец старикам возможность почувствовать тебя по-настоящему рядом. Бедняги так ждали, столько перестрадали, а теперь, когда ты с ними, даже не видят тебя толком. Кто знает, м<ожет> б<ыть>, через несколько месяцев придется уехать куда-нибудь, и период совместной жизни с ними долго не повторится. Пиши мне, пожалуйста, подробно об их состоянии и о том, как все у вас течет. М<ежду> прочим, я не успел тебя расспросить, кто и в какой мере помогает маме по хозяйству: она сама почему-то избегала объяснить мне это как следует. Не спросил также, что представляют собой соседи по квартире.
В тот же вечер я написал заявление на имя Ворошилова[1], и 26-го оно отправлено в Канцелярию Президиума Верховного Совета. Не знаю, м<ожет> б<ыть>, я сделал ошибку, избрав этот адрес вместо Прокуратуры, но ведь, насколько я соображаю, комиссия в своих действиях отчитывается перед Президиумом, а не перед кем-либо другим.
Листик, может быть, в моем возрасте и положении неуместно признаваться в таких вещах, но молчать с тобой об этом я тоже не могу. Дело в том, что сверх всех оттенков чувства и отношения, какие у меня к тебе есть, я, после нашего свидания, опять влюблен в тебя, как мальчишка. Смешно, но факт. Хочу быть с тобой, и больше ничего.
А между тем надо на всякий случай, запастись терпением. Это, конечно, было бы легче, если бы я мог, как раньше, углубиться в занятия. Но об этом нечего и думать до тех пор, пока громкоговорители не замолкают хотя бы на 2–3 часа в сутки. А пока невозможно даже читать сколько-нибудь осмысленно. И этого мало: замечаем общее отупение, какое-то обалдение и деградацию. А ведь не прошло еще и 4 месяцев, как жизнь осложнилась этим кошмарным обстоятельством. Прости за это нытье, но трудно отплясывать чечетку, если, например, мучительно болит зуб.
Твое поведение у собора мне очень понятно и представляется правильным. Я, со своей стороны, еще один раз буду принужден внести в твои заботы свою печальную лепту, и, м<ожет> б<ыть>, Василий Михеевич[2] в свое время, у Новодевичьего, был прав. А с церковью в Брюсовском переулке у меня связаны некоторые ассоциации, которых у тебя, к счастью, нет: ведь это — церковь моей первой свадьбы[3], да и с Татьяной Влад<имировной> она как-то связалась в моем представлении[4]. С большим интересом жду твоих сообщений о встрече с Ириной Усовой и, между прочим, ответов на вопросы: живет ли она вместе с мужем? Кем и где работают оба? Где Т<атьяна> В<ладимировна>? Когда умерла М<ария> В<асильевна> и была ли при этом Ирина?[5] Не сомневаюсь, что ты догадаешься передать ей самый горячий привет и благодарность. Жду также рассказов о Гале[6], Пелагее Кузьминичне[7], Лизе Сон, Татьяне Морозовой, Зое[8], Леве Тарасове, Вале[9], о Боковых (не только о Кате, но о ее дочке (Машеньке) и о Елене Николаевне. А какое впечатление производит на тебя Ольга Дмитр<иевна>[10]? Не известно ли что-ниб<удь> о Борисе Е<горове>, о Хорошкевиче? Не спрашиваю о Волковых, так как этот узел должен буду распутать я сам, но вот тебе поразительная странность: за эти 8 лет ни один человек не снился мне столько раз, как ее мать, Екатер<ина> Ивановна[11], которую я не видал с 1922 года. Прекратились эти сны года 2 назад, так и оставив меня в полном недоумении, в чем тут дело. Очевидно, это — нечто кармическое. — Не забудь также спросить у Вл<адимира> Ал<ександровича>[12], где и что Раков. — А как Галя Кениг, ее дочка и Ал<ексан>дра Гавриловна[13]? Известно ли что-нибудь о Желабовских? О Мусе Калецкой? — Все-таки, сколь трудно это ни будет, но если суждено хоть несколько дней пробыть в Москве, я навещу Левшинский только для того, чтобы расцеловать Е<вгению> П<етровну>[14] и Ломакиных.
Уверен, что ты, передохнув, напишешь подробно о ваших экскурсиях по Москве с Джони и о том, где же она наконец бросит якорь.
М<ожет> б<ыть>, я ошибаюсь, но не оказали ли разговоры о друге Олега, которые ты могла услышать в Москве, на тебя некоторого влияния? Крепись, девочка, и не обращай внимания на cплетни, которые надо было бы назвать возмутительными, если бы не стечение обстоятельств, благодаря которому они могли бы возникнуть в голове даже вполне порядочного человека.
Я все-таки толком не расспросил тебя о здоровье и о лечении: поддался иллюзии твоего счастливого, почти цветущего вида. Напиши об этом, пожалуйста, обстоятельно. А в моем состоянии ничего нового, кроме, разве того, что мне будут делать блокаду Вишневского (для устранения боли в пояснице). Посмотрим. А хочешь знать, как я провожу время? Большую часть дня лежу, обеими руками заткнув уши. Там, где я живу, легче было просуществовать 9 лет в прежних условиях, чем 1 год с громкоговорителями под окном. Почти невозможно даже играть в шахматы; о том, чтобы систематически думать о чем бы то ни было, не может быть и речи. Не все, конечно, реагируют на это так остро, как я, но ни одного человека, радующегося этому новшеству, я еще не встречал. Конечно, нет худа без добра: несколько раз слышал чудную песню «Моя Индонезия» («Морями теплыми омытая»). Если не знаешь ее, очень советую найти ее и разучить: у тебя она должна получиться прелестно. А я, слушая, конечно, в три ручья: затрагивает самую глубокую и неудовлетворенную сторону души. Кстати, ты не успеешь побывать на выставке индонезийской живописи?
Девочка, хочу еще перечислить, что именно из продуктов наиболее целесообразно мне привезти, когда ты поедешь сюда в следующий раз (хорошо, если бы ты приехала около 20-го и, между прочим, перед встречей со мной поговорила с врачом). Итак: сахар, чай, слив<очное> масло, консервир<ованное> кофе с молоком, — несколько сдобных булочек — вот главное. Хорошо, если б можно было привезти махорочные сигареты, кот<орые> однажды присылала мне мама, а также что-нибудь вроде мясных котлет или холодного мяса (к сожалению, мясные консервы я не могу есть из-за живота). Желателен сыр (любой), яйца, сваренные вкрутую. Никаких вещей, кроме путеводителя по Москве, мне не нужно. Есенин после 7 или 8 сентября может тоже оказаться ненужным. Хорошо бы 1 или 2 банки корнишонов.
Извини, девочка, за ужасную дефективность этого письма: прямой результат радио. Не только писать, но и разговаривать я скоро разучусь. Зато курить стал опять по-прежнему: «не вынесла душа поэта»[15]. А это очень обидно, тем более что скоро придется, так или иначе, бросать сызнова.
Пришло письмо, где ты пишешь о крайней сонливости: лишнее доказательство абсолютной необходимости для тебя немедленного и основательного отдыха. Уж потерпи мамины эскапады как-нибудь, сиди побольше дома со стариками.
Вчера получил письмо о вашей с Джони пирушке («разгул», как сказала бы П<олина> А<лександровна>[16]), о Зое[17], о которой фактически ты абсолютно ничего не сообщаешь (спроси ее о ее семье и здоровье хотя бы!), о Гале и Алеше[18]. Что касается моего сумасшествия, то эта версия создается (искренне и с соболезнованием) В.А.[19] еще с <19>50 года. Но мама меня удивляет: уж, кажется, я ей не подавал поводов. И не понимаю: почему ты ожидала встретить тихопомешанного: разве 25 (или больше) моих длинных писем не доказывали, что я в здравом уме? Нет места для передачи всех необходимых приветов, пожалуйста, сделай это за меня. Ответить Джони уже не успею: письмо ее не застанет в Москве. Обнимаю родного Козленка и жалею, что не присутствовал при его бешеном разгуле.

Д.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

В архиве А.А. Андреевой сохранилась машинопись с правкой следующего заявления Д.Л. Андреева: Главному военному прокурору СССР АНДРЕЕВА Даниила Леонидовича Владимир, тюрьма № 2 Заявление Комиссией Верховного Совета СССР 24 августа 1956 г. с меня сняты обвинения по п. 58-11 и 17-58-8, но оставлен 10-летний срок тюремного заключения по п. 58-10.
С решением Комиссии я не согласен, так как невиновен по п. 58-10, как был невиновен и по остальным пунктам обвинения. 1) Незаконченный роман «Странники ночи», являющийся основой моего обвинения, не был антисоветским. Он был направлен против отдельных уродливых явлений действительности, получивших ныне заслуженное осуждение под названием «культа личности» и превышения власти органами МВД. Я писал художественное произведение, отображающее сложную и полную противоречий жизнь старой московской интеллигенции в период 1937 года. Различные персонажи романа являлись носителями различных сторон психологии интеллигентного человека того времени. Ни один персонаж не описан целиком «с натуры», хотя иногда я пользовался отдельными чертами окружающих меня людей, иногда же «выдумывал» персонаж целиком. Таким не имеющим никакого прототипа среди моих знакомых действующим лицом был один из отрицательных персонажей романа — Серпуховской. Именно в уста этого отрицательного персонажа было вложено высказывание террористических точек зрения, не только не соответствующих моим подлинным взглядам, но и опровергаемых в этом же романе положительным героем — Глинским.
Роман не был закончен и никогда не рассматривался мною как агитационный материал, зовущий на какие-либо враждебные действия. Моей целью было: написать правду о жизни очень узкого круга людей, очень различных, ищущих индивидуальных путей в условиях трудной и далеко не стабилизировавшейся действительности.
Роман не был написан с целью распространения, и мною не делалось никогда никаких попыток его опубликования. Доказательством этого является то, что книга находилась у меня дома в двух единственных экземплярах и даже самым близким знакомым были известны из нее только отрывки.
2) Не признаю себя виновным в антисоветской агитации, потому что никогда и никого, в том числе ни одного человека из моих однодельцев, не призывал ни к террористическим, ни к каким-либо иным враждебным советскому строю действиям. Ни одно из моих высказываний даже и критического характера, если б была возможность восстановить подлинный текст сказанного, а не то, что получилось в протоколах следствия, ни в какой мере не может рассматриваться как антисоветская агитация.
3) Следствие, которое велось согласно инструкциям преступника Абакумова и под его непосредственным контролем, не было объективным и с самого начала имело своей целью фабрикацию «дела». (Мне это было совершенно ясно, была ясна и полная безнадежность попыток снять с себя нелепые и несправедливые обвинения.) Кроме того, следственными органами мне был представлен список в 40 человек, где были даже люди, просто заходившие в квартиру, не считая всех знакомых и родственников моих и моей жены. Мне было сказано, что если я не буду «сознаваться» в том, что нужно следствию для создания моего «дела», то органы «будут принуждены» немедленно арестовать всех этих людей, т.е. применен метод самого безобразного шантажа.
Я не был человеком вполне здоровым со стороны нервной системы, поэтому ночные многочасовые допросы и вся атмосфера насилия и провокаций, царившая в МГБ 47–48 года очень скоро привели меня в состояние неспособности точно контролировать то, что делалось там под названием «ведения следствия».
По этим причинам я подписывал фальсифицированные протоколы, совершенно искажающие мои высказывания, и мои взгляды, и вообще всю мою личность.
Не говоря уже о полной юридической несостоятельности отождествления точек зрения литературных персонажей с точками зрения автора и незаконности использования художественного произведения в качестве обвинительного материала, указываю как на пример пристрастного отношения следствия к моей рукописи на то, что разговор террориста — Серпуховского с Глинским в так называемой «Сцене у библиотеки Ленина» оборван в протоколах именно так, что выброшена та часть, где видна оценка точек зрения двух персонажей.
Таким же пристрастным является уничтожение рукописи, с оставлением в деле только специально подобранных цитат. Роман уничтожен вопреки моему категорическому протесту, показывающему, что еще в 1947–48 году я считал, что рано или поздно эта рукопись не только перестанет быть обвинительным материалом, но, напротив, послужит со временем к снятию с меня всех обвинений.
Прошу о новом пересмотре дела и о полной реабилитации.

Обратно

2

Речь идет о действующем лице СН — Василии Михеевиче Бутягине; см.: с. 76.

3

В Брюсовом переулке находится храм Воскресения Словущего на Успенском вражке; первым браком Д.Л. Андреев был женат на А.Л. Горобовой.

Обратно

4

Здесь, видимо, имеется в виду расстроившийся брак Д.Л. Андреева с Т.В. Усовой; об этом см. также воспоминания И.В. Усовой.

Обратно

5

Усова И.В.; см. примеч. 5 к п .31-пр.

Обратно

6

Русакова Г.С.

Обратно

7

Русакова П.К.

Обратно

8

Киселева З.В.

Обратно

9

Миндовская В Л.

Обратно

10

Навроцкая О.Д.

Обратно

11

Муравьева Е.И. в 1922 г. уехала во Францию.

Обратно

12

Александров В.А.

Обратно

13

Кениг А.Г.

Обратно

14

Межибовская Е.П.

Обратно

15

Цитата из стихотворенияы М.Ю. Лермонтова «Смерть поэта (1837).

16

Ивашева-Мусатова П.А.

Обратно

17

Киселева З.В.

Обратно

18

Русакова Г.С. и Шелякин А.П.

Обратно

19

Александров В.А.

Обратно