91. А.А. Андреевой (З. Рахиму, Е. Сон)

10 ноября 1956

Здравствуй, моя хорошая!
Ты, конечно, удивишься столь быстрому письму. Но дело в том, что я так беспокоюсь за тебя, что не могу дольше сидеть, не подавая голоса. Твой проект касательно Владимира, по зрелом размышлении, кажется мне совершенно неудовлетворительным. Против него — целый ряд доводов, которые и тебе самой придут на ум, если ты его обдумаешь серьезно. И уж конечно, беспокойство мое за тебя не уменьшится ни на йоту, если ты когда-нибудь приведешь его в исполнение. Торжок, даже Трубчевск (если там остался ктонибудь из Левенков) или любой другой пункт в Европейской России успокоил бы меня гораздо больше. Страшно злюсь на себя за то, что во время свидания не успел — или не удосужился — подробнее расспросить тебя о поисках работы. Что, надежда на фабрику бутафории окончательно исчезла? Неужели Влад<имир> Алекс<андрович>[1] не может помочь в этом деле? Подозреваю, что ты к нему просто не обращалась по этому поводу: я уверен, что если бы он знал, что тебе нужна работа, то сделал бы все что может. Пожалуйста, держи меня в курсе всех твоих «деловых дел», не ленись подробно сообщать о каждом своем шаге в этой области. Сама понимаешь, как меня беспокоит твое неприкаянное положение.
Что касается дела: оно, вероятно, в Верховном суде, уже миновав стадию очередного пересмотра. Если так, то в суде тебе сообщили бы (если бы ты запросила суд), что оно там. И в таком случае решение должно воспоследовать очень скоро. Впрочем, лишний раз ходить туда не стоит — все равно скоро известят. Если вдруг я выйду, то мгновенно телеграфирую, т.к. один со своим багажом вряд ли смогу дотащиться до Подсосенского. Кстати, у меня есть подозрение, что мама ждет моего появления на горизонте без особого энтузиазма. Со своей точки зрения она и права: новое осложнение домашнего быта. Тем более зимой. Поэтому я был бы рад, если бы выход состоялся в феврале–марте, когда перспективы нашего с тобой переезда куда-нибудь стали бы более реальными.
Лизочкино[2] письмо, кот<орое> я прочитал уже после тебя, — необычайно хорошее и очень меня растрогало. А японское стихотворение Ирины[3] поразительно на нее похоже, как будто она его сочинила. С интересом жду описания твоего посещения этой четы и впечатлений от Васи[4]. Я ведь никогда его не встречал, но слышал очень много хорошего. Между прочим, «Весельчак»[5] (о волке) посвящено Ирине, т.к. случай этот произошел не со мной, а с ней, и оно написано на основании ее рассказа. Кстати (а может, и некстати), хорошо было бы, если бы ты дала Сереже[6] «Концертный зал»: ведь это ему и его. А «У демонов возмездия» — в какой-то мере ответ на его церковные плевки. Проживи я хоть до 100 лет, но от тезиса «относительного дуализма» мне уж не отойти: могу его только развивать и углублять. А Сережа никак не поймет, что всемогущество и благость — несовместимы и что, значит, одного из этих качеств просто нет (вследствие самоограничения Абсолюта). И уж, разумеется, не благости.
Еще вот что — о Ек<атерине> Павл<овне>. Сама видишь, какой сумбур в этой 80-летней голове. И нечего искать какого-то источника идиотских сплетен о тебе (да и обо мне): просто у нее все путается и потом исходит от нее в неузнаваемом виде — без всякого злого умысла: просто дряхлость.
О мальчике[7] — немного успокоился, получив карточку плюс открытку с цветами и телеграмму ко дню рождения. Карточка — прелесть: похож поразительно, и ведь правда же, очень хорошее лицо? Только ужасно печальное, почти трагическое. О музыкальности — ты, кажется, права. Напиши ему это (т.е. твое мнение).
Письмо это пишу 3 дня, события мчатся головокружительно, и, м<ожет> б<ыть>, все еще обойдется. Не сердись, девочка, на бывшую темноголовую птицу, вдруг тревожно закаркавшую: в ее положении еще и не то может случиться.
Вчера удалось победить радио: работал часа 2, невзирая ни на что. Но нет уверенности в целесообразности: очень уж громоздко. — Хочу напомнить тебе на всякий случай перечень необходимых вещей: курительная бумага, мундштук, воск, вата. А то стеарин постепенно осаждается в ушном проходе, и Бог ведает, к чему это ведет. Потом еще вот что: нельзя ли мою карточку? а то я обещал... И если у Ольги Дмитриевны[8] есть телефон, пожалуйста, позвони и узнай, почему не получают одного фото, которое она обещала через Владимира Александровича. На кого сердиться: на нее или на Владимира Александровича?
Если мало времени для частых писем, то пиши, родная, открытками: лишь бы не было перерывов. И — Дюка с его оптимизмом безнадежен, конечно, но можно воздействовать на маму, терпеливо долбя ее и разъясняя возможности. Обними и поцелуй их от меня нежно, нежно. Горячий (что бы не сказать — пламенный) привет Влад<имиру> Павлов<ичу>[9], Гале[10], Ирине[11], Кемницам и вообще всем. Непременно напиши мне адреса Кемницев, мальчика, а также № твоего телефона. Господь с тобой, спи сладко. Целую каждый пальчик[12].
Родной мальчик,
хоть я и знаю, что ты обо мне не забываешь, но получить ощутительные доказательства этого было необыкновенно приятно. Особенно радует меня чудесная карточка. Ты получился, по общему мнению, чрезвычайно похожим. Смотришь — и ждешь, что лицо вот-вот оживится мимикой. И выражение такое знакомое, такое твое! Только очень уж грустные глазки. Я тоже ужасно скучаю по тебе, мой друг. И все-таки радуюсь тому, что ты — там. В настоящий момент, мне кажется, нельзя было бы пожелать тебе никакого другого, лучшего места. Сначала я сильно волновался за тебя, да и сейчас с болью представляю твое душевное состояние. Кроме того, беспокоит вопрос о том, как реагирует твой ревматизм на сырость климата. Волнует и то, что ты еще не устроился на работу, да и вообще трудно представить, как ты приспосабливаешься к совершенно непривычным условиям. Но в общем, учитывая всю сумму обстоятельств, мне думается, что тебе в настоящее время следует оставаться на месте (по крайней мере до весны). А обо мне, дорогой, не беспокойся. Осталось 5½ месяцев, а возможно, что и меньше. Перемен в моей жизни никаких нет. Самочувствие прежнее, — не хуже. Что касается резких движений, то на этот счет ты меня, как оказывается теперь, основательно вышколил, а до физических усилий меня не допускают окружающие, проявляя при этом совершенно трогательное внимание. Начал было немного заниматься, но сперва радио, а потом нервное напряжение последних двух недель, связанное с событиями общего порядка, не дают возможности сосредоточиться на занятиях. Обнимаю и крепко--крепко целую тебя. Бодрись, — не за горами и наша встреча, и многое другое, очень хорошее. Передай Симону[13] привет и мою горячую благодарность.
Лизочка, дорогой друг, если бы ты знала, как много значило для меня твое письмецо и как тепло стало от него на душе! Спасибо за все, мой верный, старинный, неизменный друг, и Вам, Люся, спасибо за то, что сохранили обо мне память в течение стольких лет! По правде говоря, Лизок, я долгое время жил почти без всякой надежды на то, что наша встреча когда-нибудь состоится. Зная твое слабое здоровье, я не всегда мог отогнать от себя мрачную мысль. В моем положении тревога за тех, кто остался, часто рисует всякие трагические картины — зачастую ни на чем не основанные и, к счастью, неоправдывающиеся. Слава Богу, дурное подходит к концу. Если все будет идти своим нормальным ходом — еще не стает этот снег, как мы увидимся. Здоровье мое неважно, но проскрипеть смогу еще долго, а душевная бодрость мне не изменяет. Передай, пожалуйста, сердечный привет всем, кто еще помнит меня, а тебя и Люсю позвольте на радостях крепко, крепко поцеловать.

Даниил


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Александров В.А.

Обратно

2

Видимо, здесь имеется в виду Е.К. Сон.

Обратно

3

О каком стихотворении, присланном И.В. Усовой, идет речь, установить не удалось.

Обратно

4

Налимов В.В.

Обратно

5

См. 1, 390, а также воспоминания И.В. Усовой: СС, 3, 2. С. 410.

Обратно

6

Здесь С.Н. Ивашев-Мусатов; см. также примеч.2 к п. 29.

Обратно

7

Речь идет о З. Рахиме.

Обратно

8

Навроцкая О.Д.

9

Митрофанов В.П.

Обратно

10

Русакова Г.С.

Обратно

11

Усова И.В.

Обратно

12

Далее следуют письма, обращенные к З. Рахиму и Е. Сон.

Обратно

13

Гогиберидзе С.Л.

Обратно