97. А.А. Андреевой

2 декабря 1956

Драгоценная моя,
прежде всего — о деле. Только что прочитал решение Верховного суда. Практически (вернее, психологически) готовлюсь к возможной поездке в Москву, хотя очень надеюсь, что обойдется без этого — приедут ко мне. Слишком уж не хочется очутиться в стенах, напоминающих веселые переживания 9 лет назад, а еще менее хочется к Сербскому[1]. Но что поделаешь, тут уж не поможет ничего, кроме фатализма. А насчет моей «линии» имей в виду, что мое заявление <19>54 г. не вполне точно понято и истолковано; кроме того, оно написано 2 года назад, задолго до XX съезда и других событий. Выходит, вопреки пословице, что иногда, если Магомет не идет к горе, то она идет к нему. Буду смотреть на эту поездку как на последнее мытарство.
А вчера пришла посылка. Спасибо, родная, и тебе, и нашим старичкам, и Ал<ександре> Льв<овне>[2] (м<ежду> пр<очим>, это не вишневый сироп, а нектар богов). Ал<ександра> Льв<овна> меня вообще поражает. Я вообще отрицаю легенду о какой-то моей особенной доброте, это совершенная чепуха (так же как и о мифической гипертрофии честности), и уж абсолютно не могу взять в толк, как может думать так именно А<лександра> Л<ьвовна>, на горьком опыте убедившаяся в совсем других моих свойствах, особенно в годы молодости. По-моему, секрет просто в том, что она сама — добрый и очень незлопамятный человек.
Светик мой, а ведь я по-настоящему рассердился, прочитав твою сентенцию по поводу того, что ты будто бы для меня только «связь с внешним миром». А кем же ты для меня была, когда находилась в Мордовии, и я писал туда? Вообще, мысль вопиюще абсурдная и чудовищная. Не буду тратить места в письме на ее опровержение! Убежден, что ты сама жалеешь, что позволила ей возникнуть в своей голове. А вот, с другой стороны, за «теплые кусочки» ты напрасно благодаришь: ведь ясно как апельсин, что лирика любви удается мне меньше всего. Тут уж я не виноват, — у каждого свое амплуа.
Зато — совсем не понимаю, за что ты могла ворчать под конец на «Мистерию». Именно в конце... непостижимо. Это же зенит. И не проговорись об этом мальчику: он поднимет такой крик, что ты не будешь знать, куда деться. Я не считаю, что «Мист<ерия>» кончена, вижу кучу недостатков, потребуется порядочное время на их устранение, но эти дефекты — не там. Что же касается «Розы», то даже цветы любят тишину, не переносят громкоговорителей, а если их облучать непрерывно потоком громких звуков — хиреют и теряют тот аромат, который мы вправе ждать от них. Это — факт, о котором можно прочитать в физиологии растений. Воск помогает лишь примерно на ¼, стеарин — на ⅓. Впрочем, ввиду возможности отъезда эти вопросы теряют свою актуальность.
С удовольствием могу сказать, что перед Игнатом и Myсей[3] не виноват абсолютно ни в чем. О них меня даже не спрашивали. И тем более меня удивляет тон Евг<ении> Николаевны[4], которая «не имеет против меня никакого зуба», потому что и перед ней моя совесть чиста как стеклышко. Скажи, а где ее муж (Андрей Дмитр<иевич>) и их сын?[5] Ведь я действительно имею право сказать, что не имею зуба против Андрея. А жив ли Стефанович?
Как я рад, что у Вас так хорошо все с Сережей! Он ведь не только очень дорог мне сам по себе и как изумительный художник, но дороги именно ваши с ним отношения, все прекрасное, что было в вашем общем прошлом. А ты все никак не ответишь: уцелело ли что-либ<о> из его картин, и что именно, и что он пишет сейчас. И как его здоровье, и кто такая Нина Васильевна?[6] Он сильно постарел? Поцелуй его от меня, пожалуйста, если он не возражает.
О фотографии. Красоты я раньше не отрицал, потому что о ней говорили другие, но мне просто не нравился этот тип. Теперь тип остался, а красота ушла. Как же я могу ошибаться в этом вопросе теперь?
За твою карточку — особое спасибо. Формально она, безусловно, похожа, но внутреннее освещение не получилось, выражение натянутое и сухое, тебе несвойственное. Но я рад, что у меня есть твоя карточка, снятая уже в нормальной обстановке. Кстати, по ней видно, что за эти месяцы ты, несмотря ни на что, все-таки немножечко поправилась.
Последнее время ты совсем не пишешь о маме и Дюканушке. Как они? Обними и поцелуй их, миленьких, и намекни как-нибудь (осторожно, как бы невзначай), что я их очень люблю. А на шанхайском спектакле ты была с Дюкой? Должен признаться, что слышал отрывки по радио, но китайская музыка нестерпима для моего уха. И даже индийская. Из восточных «музык» я воспринимаю только японскую, грузинскую и очень люблю индонезийскую. И мне очень, очень приятно, что жирафик поет иногда мою любимую песню. Когда я приеду, он мне споет ее непременно 2 раза подряд, хорошо? С Юриным[7] аккомпанементом, конечно (с Юрой я внутренно, кажется, примирился).
А ты не думаешь, что если в Москве так трудно устроиться с работой художника и надо ожидать в ее источниках всякие перебои, то не придется ли, получив жилище, обменять его на другое в другом городе? Не обязательно в глушь, конечно, a в какой-ниб<удь> областной центр, не очень далеко, но где ты могла бы накрепко связаться с театром. Пока ты не будешь работать именно в театре, я не буду считать, что ты на своем месте. Нет ни малейшего сомнения, что именно там ты сможешь развернуться вовсю, а м<ожет> б<ыть>, и совместить это со сценической деятельностью. Теперь на «периферии» масса превосходных театров, и там перспективы для тебя, конечно, шире и интересней, чем в московских, где за каждое место и за каждую ступеньку вверх дерутся десятки людей.
Мальчик — в Рустави. Что это значит? Поступил на работу? Кем? Переводчиком? неужели не пишет?
А если будет звонить Ис<аак> Марк<ович>[8], узнай: почему не едет отдыхать в деревню? Как Мария Михайловна?[9] и спроси, приехал ли в Москву его племянник. А странно все-таки, почему Исаак не зашел сам. Вообще, учти, что это — человек другого круга, с которым мы с тобой сталкивались очень мало. Он моряк, очень много колесил по морям и портам, большой любитель swing’a[10], обожает и просто живет музыкой, но внешне грубоват, любит рискованные остроты; а душа у него сильно изранена, и человеческое отношение он ценит до болезненности высоко. А наряду со всем этим — много еще неизжитого юношеского (хоть ему 44) легкомыслия и, по-моему, некоторого авантюризма (не в дурном смысле).
Очень я обрадовался тому, что ты пишешь о Глебе и Л<юбови> Ф<едоровне>.
Она безусловно очень хороший человек, да ведь и о Глебе я всегда был лучшего мнения, чем ты. И моя правота доказывается тем, каким вышел Алеша. У Глеба чрезвычайно глубокое и серьезное представление о роли и долге отца; честь ему и слава, что в таких сложных условиях сумел их выполнить в жизни! Кстати, не знаешь ли, что получилось из Алеши Ломакина? И еще вопросы: жива ли Мария Мих<айловна> Введенская? Варвара Григорьевна[11] вряд ли может еще существовать на этом свете, но узнать, когда и в каких обстоятельствах она ушла от нас, ты могла бы у Ирины[12]. Это меня очень интересует.
А насчет меня «в купальном костюме» — это твои собственные соображения или ты (чему я не верю) уже выполнила мою просьбу и занялась подготовкой друзей и знакомых к моему появлению в экстравагантном виде? Сделай это, дружок, подготовь почву. А про улицы и метро это зависит от многого: и от времени года, и от часа дня, и от моего костюма, и от того, один ли я или с тобой, и от того, куда мы едем. На некоторые компромиссы я пойду, но и ты пойди.
Неужели же за весь этот период, больше чем 3 месяца, ничего не известно (вернее — не подают никаких голосов) Нэлли[13], Катя Бокова, Муся К<алецкая>? Куда провалились Валя Миндовская и Лева[14], кот<орый> должен ведь давно вернуться?
Твой свитерчик я, конечно, все время ношу (в холодное время года). Он уже сильно порвался, но добрые руки его починили, он на мне и сейчас. И я пережил минуту восторга, наконец-то обнаружив у тебя орфографическую ошибку. Ты написала свитр!!! Джонина манера писать письма действительно очаровательна, а ее орфограф<ические> ошибки — прелесть, я хохотал ¼ часа. Нет, родненькая, на этот счет ты о моем отношении можешне беспокоиться. Если бы даже произошла такая дикость, что ты привязалась бы к человеку, не имеющему никакой ценности, для меня даже это было бы свято[15].
Здравствуйте, дорогая Джоничка! Спасибо, что вспомнили о моем дне рождения. Пятьдесят лет — это звучит так почтенно, что я сам проникаюсь уважением к себе. Хочется хоть немножко представить себе Вашу жизнь, и поэтому я очень благодарен за всякий штришок в Вашем письме, рисующий окружающую обстановку и быт. Представляю всю ее трудность, но готов позавидовать двум ее сторонам: тишине и близости к природе. Вы пишете, что, м<ожет> б<ыть>, поедете к папе. Это куда же? И надолго ли? Я последние дни тоже чувствую себя так, как будто сижу на собранном чемодане. Возможно, что до Нового года буду в Москве, но это еще не значит, что буду дома. Впрочем, водворение в Подсосенском тоже как будто не за горами. Вы пишете про детей; да, распущенные дети могут, конечно, очень раздражать, но вообще детей я очень люблю, а теперь, не видав их десять лет, буду, наверное, крайне взволнован и растроган видом первого попавшегося мальчишки. Для меня большое горе, что у нас с Аликом нет детей, а теперь, когда мое здоровье подорвано, не приходится больше мечтать и о том, чтобы взять к себе какого-нибудь сиротку. Будем верить в то, что летом окажемся все вместе и Вы убедитесь, что я вовсе не такой угрюмый человек, как думают обо мне некоторые. От всего сердца желаю Вам удач — и маленьких, повседневных, и больших.

Даниил
В здоровье—никаких перемен, чувствую себя на II этаже лучше. Спасибо за глюкозу.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Имеется в виду Центральный институт судебной психиатрии им. В.П. Сербского.

Обратно

2

Горобова А.Л.

Обратно

3

Желабовские И.А. и М.А.

Обратно

4

Бирукова Е.Н.

Обратно

5

Галядкин А.Д. первым браком был женат на Е.Н. Бируковой; их сын — Галядкин Н.А.

Обратно

6

Ивашева-Мусатова Н.В.

Обратно

7

Бружес Ю.А.

8

Вольфин И.М.

Обратно

9

Варакина М.М.

Обратно

10

Здесь (от англ. ритм) стиль джазовой музыки.

Обратно

11

Малахиева-Мирович В.Г.

Обратно

12

Усова И.В.

Обратно

13

Леонова Е.П.

Обратно

14

Тарасов Л.М.

Обратно

15

Далее следует письмо к В. Круминьш.

Обратно