98. Д.Л. Андрееву

6 декабря 1956

Родной мой!
Какая радость, когда твои письма приходят раньше, чем я успею разволноваться!
Ну, сначала бегу бегом по письму.
О деле. Завтра иду в Прокуратуру, может быть, что-нибудь скажут. Тоже очень боюсь и не хочу твоего приезда в Москву, тебе это будет очень трудно выдержать. В остальном, кажется, написала все что могла в предыдущих письмах.
Об Ал<ександре> Льв<овне> и многом поговорим потом. Да?
Зайка, а фраза о том, что я — только связь с внешним миром, была чистой провокацией, к сожалению, не удавшейся. Я надеялась в ответ получить не научное опровержение, которого, к счастью, тоже не последовало, а много ласковых слов, которые ты прекрасно умеешь говорить, но очень на это скупишься, отговариваясь возрастом. Жаль, что не вышло. Кстати, именно «как апельсин» ясно, что любовная лирика тебе очень удается. Конечно, своеобразная. Недаром же не мои, но мои любимые «Янтари»[1] . И с «теплыми кусочками» я права: трудно назвать «любовной лирикой» — «Как чутко ни сосредотачиваю», но и иначе трудно назвать, и удивительно хорошо и просто.
Что же касается ворчанья на конец «Мистерии», это, конечно, длинно и потом. Но, представь себе, что кое-что я мальчику написала и он меня не разорвал в клочки, хотя вдохновенно и довольно убедительно принялся доказывать гениальность автора. Правда, я написала очень осторожно...
Прыгаю по письму, как кузнечик.
Привет от Ис<аака> Марк<овича> и от Марии Михайловны. С ней все хорошо. Племянник не приехал, и это пока к лучшему. Не приходит и в деревню не едет, потому что замотался.
Солнышко, к Вале[2] я еще не успела поехать, как не успела и к Мусе К<алецкой> зайти. Тоже закрутилась и забегалась, хоть и с малым толком.
Спасибо за письмо Джоничке. Я его ей переписала. От нее сегодня получила ужасное письмо: девчонка просто на границе самоубийства, и это — родные и земляки!
Да, хорошо, что нет детей. Таким, как Джони и Зея, мама тоже нужна. А что касается приемыша — «не зарекайся красть, приведет Бог воровать». Если надо, чтобы был — встретится на дороге. Все, что касается ребенка, вернее — того, что его никогда не будет, я очень сильно пережила в Лефортове. Для чего на меня свалилась еще эта дополнительная нагрузка — не знаю. Я сидела и буквально чувствовала, как он, маленький, лежит у меня на руках, как начинает говорить, как растет — и опять сначала бесконечное число раз. Потом это переболелось, и теперь я угомонилась со взрослыми детьми. Ужасно хочу жить всем вместе, чтобы я могла каждого уложить спать и погладить по головке.
Знаешь, я, как и раньше, всхлипывала над «Лесной кровью»[3] . Ужасно мне жалко эту никогда не бывшую на свете девчонку, написанную поэтом, которому не удается любовная лирика. Только конец, по-моему, остался недотянутым: как-то герой неубедительно уходит, как и раньше было!
Заинька, я за Москву мало держусь, только, поневоле, за стариков. А уехала бы с радостью! Посмотрим, как все сложится, сейчас ужасно трудно разобраться.
Милый, Шанхайский театр нужно «смотреть», слушать приходится поневоле и платить за это головной болью. Но смотреть!..
Целую милого, глупого Зая, который никогда не понимал, что мне надо часто повторять одно и то же, совершенно очевидное и без слов, и я буду радоваться, как березка под дождем. Cпи, родной.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Цикл «Янтари» см.: 2, 366–381.

Обратно

2

Миндовская В.Л.

Обратно

3

Цикл «Лесная кровь см.: 2, 418–439.

Обратно