99. А.А. Андреевой

8 декабря 1956

Родная моя,
не пугайся и не поражайся внезапному письму. Пишу его спешно, чтоб успеть отправить завтра утром. Дело вот в чем. В любой день (и, очевидно, в один из ближайших) я могу уехать в Москву и остановиться там на Новослободской улице, угол Лесной[1]. Я уж там бывал когда-то раза 2, когда пришлось помочь Жене Левенок[2]. Поэтому не посылай мне больше на старый адрес посылок. Письма — можно, потому что, если я и уеду, их мне переправят. К сожалению, до сих пор еще не получил денег, так любезно и так кстати переданных Федором[3] (за что ему огромное спасибо, тем более огромное, что, между нами говоря, я заслужил от него совсем не того). — Ясно, следовательно, что Бише приезжать сюда не следует, а надо попросить встречи со мной, когда я буду, можно сказать, под боком. Встречи этой я хочу в высшей степени. Письма ответного я не написал ему (пожалуйста, подчеркни это ему), потому что не мог. Удивительное дело, Козленок: когда ты начинаешь писать о нем, тебя точно кто-то подменяет, мгновенно появляется такой тон, что буквально из каждой фразы выглядывает предубеждение. В конце концов, в чем дело? Он был перед тобой виноват; но не пора ли уж стать выше этого? И разве ты ни в чем не виновата? Я имею в виду не <19>48 год, а разве ты никогда, никому, ничего не говорила впоследствии о Ков<аленс>ких такого, что им вряд ли могло быть очень приятно? будучи преувеличенным и раздутым теми, кто передавал это из уст в уста, в конце концов это достигало их слуха. Ты говоришь, что ни на кого не сердишься и никого не считаешь перед тобой виноватым. Почему же в таком случае против Биши такое непримиримое, язвительное, заранее видящее в его поступках непременно недоброкачественные мотивы, попросту, несправедливое отношение? Что Галя[4] на твой рассказ раскрыла глаза и сказала, что не понимает — естественно: она не могла знать значения и характера тех писем, на которые Биша ждет ответа. Одно из них принадлежит к разряду тех, какие пишут раз в жизни. Духовная размягченность, вызванная смертью Шуры, побудила его написать так и такое, чего, м<ожет> б<ыть>, он и не написал бы в другом состоянии. Нелли[5], очевидно, знает это, отсюда и ее удивление, что я за столько месяцев не нашел возможности ответить. А я не мог и впоследствии объясню почему.
В конце концов, я не знаю, что будет со мной дальше, а вдруг с Новослободской я опять попаду во Владимир или еще куда-нибудь (чего не дай Бог, уж лучше опять сюда), и на сколько времени эта волынка вообще затянется. Сколько времени Биша еще проскрипит на этом свете — тоже не знаю. Поэтому я чрезвычайно хотел бы его повидать. Ну, хватит об этом. К поездке я готовлюсь без малейшего энтузиазма. И не только потому, что не знаю, как осилю все это физически, но еще и потому, что все, связанные с этим, передряги могут крайне плачевно отразиться на здоровье Розочки[6], а ты ведь понимаешь, как она мне дорога. Случись это на 4-5 месяцев позже, ее здоровье успело бы окрепнуть, и она, так сказать, была бы вне опасности. А теперь, при ее хрупкости... не знаю, что будет.
Очень жалею, что ты не написала толком, что с Джони и почему она умоляет приехать.
Что меня в высшей степени занимает и беспокоит, так это портрет автора «Слова». С конями — ужасно. Надо, — надо во что бы то ни стало найти какой-то выход! М<ожет> б<ыть>, мои советы наивны и нелепы, но нельзя ли воспользоваться снимками с конных скульптур, найдя нужный ракурс и т.п.? А насчет стиля — я давно жду, еще с <19>46 года. Мне кажется, это каким-то боком будет перекликаться со стилем «Городской симфонии» и «Руха», — в смысле принадлежности к стилю сквозящего (как витраж) реализма. Ах, как мне хочется видеть все, что ты сделала и начинаешь делать! У меня тут есть небольшой трактатик о поэтической реформе и сквозящем реализме[7], но теперь не знаю, куда он денется. Вся эта тряска и дрожь надоели до бешенства, ведь это всю жизнь так, и начинаю чувствовать, что с меня хватит. Не в том смысле, конечно, что я вдруг возьму и по собственной воле отправлюсь в какой-нибудь Скривнус[8], а просто иссякает терпение. Ты, вообще, преувеличиваешь, дитя, в обоих отношениях: здоровье мое вовсе не в таком катастрофическом состоянии, как ты почему-то вообразила (врач говорит, что при благоприятных условиях все еще может наладиться), а душевное состояние — прекрасно до тех пор, пока меня не трогают. Малейшая встряска, перспектива каких-либо передряг — и я оказываюсь совершенно взбаламученным, крайне раздраженным и чувствующим отвращение к жизни. Так что характеристика, данная тобой мне и моему состоянию в письме к Саше[9], увы, не соответствует действительности. Кстати, мне стало за него немножко больно по причине, которой ты не могла учесть, когда ему писала. Его замкнутый от природы характер привел к тому, что за всю жизнь у него не было настоящего друга, а только хорошие знакомые. (Поэтому для него понятие «родственники» — не относительное: именно отношения с родными всегда занимали в его жизни огромное место.) И твое красочное описание того, как меня ждут и любят друзья, могло больно задеть его старую душевную рану — одиночество. Его-то кто ждет, бедного? Но, конечно, тут ты не виновата, так как истории его жизни не знаешь. Повторяю: он замкнут, но он чувствует глубоко, реагирует и переживает медленно, он не поверхностен, хотя в известном смысле его можно назвать тугодумом. А мысль его, отраженную в письме к тебе, я что-то не уразумел толком.
Имей в виду, девочка, что 24 декабря — мальчиково рождение[10]. Непременно пошли ему телеграмму с поздравлением от нас обоих. Меня очень беспокоит сочетание его молчания с его переездом в другой город. Неужели и там работа все еще маячит вдали, не становится реальностью? И потом: какая работа? В торговой сети ему абсолютно не место. Ах, если бы удалось использовать его знание восточных языков! А каково его душевное состояние, поскольку об этом можно судить по открыткам?
Мой переезд в больницу должен был вот-вот состояться (он оттянулся по объективным причинам), но теперь, ввиду московских перспектив, этот вариант, по-видимому, отпадет.
Касательно Волковой я не смог понять: она с Андреем[11] в Казани? Кто туда ездит? (Не 80-летняя Миклашевская же!) И — очень, очень важно: где ее сестра Ирина и мать Екат<ерина> Ивановна?[12] Последняя опять снилась мне несколько раз: прямо что-то загадочное.
О, родная, до чего я понимаю несовместимость маминого присутствия с занятиями искусством!! Болею за мудрого золотого кротика с голубыми глазками: тут и мудрость не поможет. Мне кажется, что отчасти мог бы помочь только численный, так сказать, перевес: когда мы в Подсосенском устроим двойную творческую «лабораторию», мама просто утонет, — повремени только, потерпи.
Ох, предвижу, как ты будешь волноваться, моя бедненькая: ведь следующее письмо я смогу написать только после 1 янв<аря>, да и то не знаю — сразу ли. Советую после 20/XII наведаться на Новослободскую. Но пиши мне, пожалуйста, пиши, твои письма необходимы как воздух, и не смущайся тем, что из-за моих переездов они могут немного задержаться.
Собирался понемногу послать «Немеречу» и кое-что из прежнего, что удалось вспомнить в третий раз (ведь в <19>51 году все повторилось сызнова[13]). Но в третий раз вспоминалось уж очень мало, а теперь, в четвертый, пожалуй, и совсем почти все забудется. Жаль и цикла «Московское детство», от кот<орого> уцелело 2 стихотворения[14]. Теперь же посылаю сразу последнюю главу «Немеречи», т.к. две первые я помню лучше.
М<ожет> б<ыть>, ты удивилась, что я не выразил в прошлом письме своей радости по поводу реабилитации тебя и всех. Я думал, что это излишне, так как слишком ясно и без слов.
Нет времени писать новое письмо, но — внезапная новость: тебе необходимо, и как можно скорее, приехать сюда, чтобы взять мои книги и тетради, т.к. предстоящий мне переезд будет таков, что я не смогу с этим грузом справиться. Если меня уже не будет здесь — обратись к известному тебе капитану[15], и вещи будут тебе выданы. Таким образом аннулируется многое, что я успел только что написать, но переписывать наново уже некогда, — разберись, родная, сама.
Обнимаю изо всех сил[16].
Свидания возможны и в воскресенье.


Следующее


ПРИМЕЧАНИЯ

1

Здесь находилась Бутырская тюрьма; Д.Л. Андреев, узнав о предстоящем этапе, предполагал, что попадет туда, но был привезен во внутреннюю тюрьму «Лубянки», а затем помещен в Центральный институт судебной психиатрии им. В.П. Сербского.

Обратно

2

Левенок Е.П. была арестована в 1945 г., освобождена в 1955 г.; срок отбывала в Инте.

Обратно

3

Константинов Ф.К.

4

Русакова Г.С.

Обратно

5

Леонова Е.П.

Обратно

6

Имеется в виду «Роза Мира».

Обратно

7

Речь идет о работе «Некоторые зам<етки> по стиховедению»

Обратно

8

См.: РМ (т. 3, по указателю).

Обратно

9

Добров А.Ф.

Обратно

10

Рахим 3.

Обратно

11

Волков А.Г.

Обратно

12

Угримова И.Н. и Муравьева Е.И.; последняя находилась в ссылке в Новосибирской области с 1948 по май (?) 1953 г.

Обратно

13

Речь идет о восстановлении по памяти произведений, уничтоженных при аресте и затем вновь уничтоженных, видимо, при тюремном «шмоне».

Обратно

14

Видимо, сохранившиеся стихотворения вошли в цикл «Восход души».

Обратно

15

Имеется в виду капитан Крот Д.И.

Обратно

16

Далее следует «Глава третья» поэмы «Немереча».

Обратно