Даниил Андреев

Глава восемнадцатая поэтического ансамбля «Русские боги»

Босиком


Цикл стихотворений

				1

Из шумных, шустрых, пестрых слов
Мне дух щемит и жжет, как зов,
     Одно: бродяга.
В нем – тракты, станции, полынь,
В нем ветер, летняя теплынь,
     Костры да фляга;

Следы зверей, следы людей,
Тугие полосы дождей
     Над дальним бором,
Заря на сене, ночь в стогу,
Посвистыванье на лугу
     С пернатым хором.

Быть может, людям слово то,
В речь обыденную влито,
     Напомнит даже
Совсем другое: тайный лаз,
Угрюмый взгляд свинцовых глаз,
     Нож, ругань, кражи...

Ну что ж! В бродяжье божество
Любовно верить никого
     Я не неволю,
Слоняюсь только да слежу
Сорок, стрижей, ручей, межу,
     Курганы в поле.

Безделье? Нет. Труд был вчера
И будет после. Но пора
     Понять, что праздник
Есть тоже наш священный долг:
В нем безотчетно знает толк
     Любой проказник.

Да и потом, какой ханжа
Прикажет верить, будто ржа
     Наш разум гложет,
Когда с душой природы связь
Мы углубляем, развалясь
     На хвойном ложе?

Вот и валяюсь в пышном мху,
Рад то напеву, то стиху,
     Игре их граней,
И в чудных странах бытия
Мне путеводна лишь моя
     Звезда Скитаний.



    2

Ах, как весело разуться в день весенний!
Здравствуй, милая, прохладная земля,
Перелески просветленные без тени
И лужайки без травы и щавеля.

Колко-серые, как руки замарашки,
Пятна снега рассыпаются кругом,
И записано в чернеющем овражке,
Как бежали тут ребята босиком.

В чащу бора – затеряться без оглядки
В тихошумной зеленеющей толпе,
Мягко топают смеющиеся пятки
По упругой подсыхающей тропе.

А земля-то – что за умница! такая
Вся насыщенная радостью живой,
Влажно-нежная, студеная, нагая,
С тихо-плещущею в лужах синевой...

Ноздри дышат благовонием дороги,
И корней, и перегноя, и травы,
И – всю жизнь вы проморгаете в берлоге,
Если этого не чувствовали вы.

1931-1950



    3

Лёвушка! Спрячь боевые медали,
К черту дела многоважные брось:
Только сегодня апрельские дали
По лесу тонкому светят насквозь.

Ясени, тополи, дикие груши,
Семьи березок у юных полян –
Нет, не деревья: древесные души,
Тихий, чистейший, зеленый туман,

Не существа ли в зеленом виссоне
Нежно окутали сучья и пни?
С каждой зарею – плотнее, весомей
И воплощённее будут они.

Только сегодня очам достоверен
Этот нездешне-зеленый эфир,
Таинство странных, не наших вечерен,
Ранней весной наполняющих мир.

Только сейчас очевиден Господний
Замысел горнего града в лесу...
Лев! Тебе лень шевелиться сегодня?
Ладно. Я добр, – я тебя донесу.

1950



    4. АРАШАМФ

Не знаю, живут ли дриады
В лесах многоснежной России,
Как в миртах и лаврах Эллады
Ютились они в старину.
Нет, – чужды древним народам
Те дружественные иерархии,
Что пестуют нашу природу,
     Нашу страну.

Ясней – полнорадостным летом,
Слабее – по жестким зимам
Их голос слышен поэтам:
Он волен, струист, звенящ,
И каждый лес орошаем
Их творчеством невыразимым,
И следует звать Арашамфом
Слой духов древесных чащ.

Не знают погони и ловли
Лепечущие их стаи,
И человеческий облик
Неведом их естеству,
Но благоговейно и строго
Творят они, благоухая,
И чувствуют Господа Бога
     Совсем наяву.

По длинным лиственным гривам
Они, как по нежной скрипке,
Проводят воздушным порывом,
Как беглым смычком
                  скрипач;
И клонятся с шорохом лозы,
И плещутся юные липки,
И льют по опушкам березы
Счастливый, бесслезный плач.

Естественнее, чем наше,
Их мирное богослуженье,
Их хоры широкие – краше
И ласковей,
           чем орган;
И сладко нас напоить им
Дурманом
        до головокруженья,
Когда мы входим наитьем
В мягчайшую глубь их стран.

1955



    5

И воздух, поющий ветрами,
И тихо щебечущий колос,
И воды, и свищущий пламень
Имеют свой явственный голос.
Но чем ты уловишь созвучья
Лужаек, где травы и сучья,
Все выгибы, все переливы
Беззвучной земли молчаливой?

Язык ее смутен, как пятна,
Уста ее жаркие немы;
Лишь чуткому телу понятны
И песни ее, и поэмы.
Щекотным валежником в чаще,
Дорогою мягко-пылящей,
На стежке – листом перепрелым
Она говорит с твоим телом.

И слышит оно, замирая
От радости и наслажденья,
В ней мощь первозданного рая
И вечного сердца биенье.
Она то сурово неволит,
То жарко целует и холит,
То нежит тепло и упруго, –
И матерь твоя, и супруга.

Ее молчаливые волны,
Напевы ее и сказанья
Вливаются, душу наполня,
Лишь в узкую щель осязанья.
Вкушай же ее откровенье
Сквозь таинство прикосновенья,
Что скрыто за влагой и сушей –
Стопами прозревшими слушай.

1950



    6. ВОВСЕ НЕ ШУТЯ

И в том уже горе немаленькое,
Что заставляет зима
Всовывать ноги в валенки
И замыкать дома.

Но стыдно и непригоже нам
Прятать стопу весной
Душным футляром кожаным
От ласки земли родной.

Не наказала копытами
Благая природа нас,
Чтоб можно было испытывать
Землю – во всякий час;

Чтоб силу ее безбрежную
Впивали мы на ходу,
Ступая в лужицы нежные,
На камни иль в борозду.

Швырните ж обувь! Отриньте!.. Я
Напомню, что этот завет
Блюдет премудрая Индия
Четыре тысячи лет;

Хранит народ Индонезии
В обыкновении том
Чарующую поэзию
Бесед с травой и песком;

Смеются потоки синие,
Любовно неся струю
К босым ногам Абиссинии
И в Полинезийском раю.

И миллионы вмяточек
Свидетельствуют на селе
О радости шустрых пяточек
На мягкой русской земле.

Ты – не на чванном Западе.
Свободу – не нам давить.
Моя беспечная заповедь:
Обувь – возненавидь!

1950



    7

Вот блаженство – ранью заревою
Выходить в дорогу босиком!
Тонкое покалыванье хвои
Увлажненным
           сменится песком;

Часом позже – сушью или влагой
Будут спорить глина и листва,
Жесткий щебень, осыпи оврага,
Гладкая,
        прохладная
                  трава.

Если поле утреннее сухо,
Что сравнится с пылью золотой?
Легче шелка, мягче мха и пуха
В колеях
        ее нагретый слой.

Плотным днем, от зноя онемелым,
Бросься в яр прозрачный... и когда
Плеском струй у пламенного тела
Запоет
      прекрасная
                вода,

И когда, языческим причастьем
Просветлен, вернешься на песок –
Твоих ног коснется тонким счастьем
Стебелиный
          каждый
                голосок.

Если же вечерние долины
Изнемогут в млеющей росе,
И туман, блаженный и невинный,
Зачудит
       на сжатой
                полосе –

Новый дух польется по дороге,
Кружится от неги голова,
Каждой капле радуются ноги,
Как листы,
          и корни,
                  и трава.

Но еще пленительней – во мраке
Пробираться узкою тропой,
Ощущая дремлющие знаки
Естества –
          лишь слухом и стопой.

Если мраком выключено зренье,
Осязаньем слушать норови
Матерь-землю в медленном биенье
Ее жизни
        и ее любви.

Не поранит бережный шиповник,
Не ужалит умная змея,
Если ты – наперсник и любовник
Первозданной силы бытия.

1936-1950



    8

Как участь эта легка:
Уйти от родного порога...
Дорога! Птица-дорога!
Волнующиеся облака!

Как мед, я пью этот жребий:
Воительницу-грозу,
Склоненную в зыбь лозу
И радугу в вечном небе.

Мелькают межи, столбы,
Деревни у перелога...
Дорога! Песня-дорога!
Песня моей судьбы!

Как не любить – телеги,
Поскрипывающие в колее,
Неспешную речь в жилье,
Гул хвои на лесном ночлеге?.

Лети же, светла, легка,
На зов голубого рога,
Дорога! Птица-дорога!
Кочующие облака!

1937



    9. НА ПЕРЕВОЗЕ

   Если мы, втроем, вчетвером,
   Входим путниками на паром –
Хорошо в закатном покое
Озирая зеркальный плес,
Загрубевшею брать рукою
Влажно-твердый, упругий трос.

   Прикасались к нему весь день
   С полустанков, сел, деревень,
Каждый мальчик, всякий прохожий,
Бабы, девушки, учителя,
Старики, чью плотную кожу
Знает сызмальства мать-земля;

   Знаком связи народной стал
   Этот твердый, тугой металл;
Через эти пряди витые
Волю тысяч вплетали в круг
Сколько ласковых рук России –
Властных, темных, горячих рук!..

   Воды искрятся серебром.
   Мерно двигается паром.
И отрадно вливать усилья
В мощь неведомой мне толпы...
В этом – родина. В этом – крылья.
В этом – счастье моей тропы.

1950



    10. ПРИВАЛ

Где травка, чуть прибитая,
Нежней пушистых шкур,
Уютен под ракитою
Привал и перекур.

Хоть жизнь моя зеленая
И сам я налегке,
Но сало посоленное
И сахар есть в мешке.

Гляжу – любуюсь за реку,
На пажити внизу,
Сухарики-сударики
Грызу себе, грызу.

А большего не хочется,
И весело мне тут
Смотреть, как мимо рощицы
Прохожие бредут.

Идите, люди мудрые,
Куда велят дела,
А мне зеленокудрая
Ракиточка мила.

1950



    11. ПТИЧКИ

    – Я берегу
– Кук-ку!.. –
    На берегу
– Кук-ку!..
    ...и над рекой
Сон хвои
    и трав.
    И на суку
– Кук-ку!..
    все стерегу
– Кук-ку!..
    ...заветный бор
От всех
    потрав.

    – А я – в сосну
– Тук-тук!
    И не засну
(Тук-тук)
    пока сосна –
Сундук
    с добром,
Коль под корой
    скрыт прок,
И глупый рой
    прыг – скок
На мой сигнал,
    мой стук,
             мой гром.

    – Я в тростниках
Вью-вью!
    Я в родниках
Пью-пью!
    Я в лозняках
Лью трель
    мою;
        сев на корчу,
Дом свив,
    прощебечу:
– Жив-жив!
    Пою, свищу:
Чив-чив,
    Чи-ю.

1957



    12

Сколько рек в тиши лесного края
Катится, туманами дыша,
И у каждой есть и плоть живая,
И неповторимая душа.

На исходе тягостного жара,
Вековую чащу осветя,
Безымянка звонкая бежала
И резвилась с солнцем, как дитя.

Вся листвою дружеской укрыта,
В шелестящем, шепчущем жилье
Пряталась она, и от ракиты
Зайчики играли на струе.

Как светло мне, как легко и щедро
Засмеялась ты и позвала,
В плавные, качающие недра
Жаждущее тело приняла.

Пот горячий с тела омывая,
Беззаботна, радостно-тиха,
Ты душой своей, как реки рая,
Омывала душу от греха.

И когда на отмель у разводин
Я прилег, песком озолочен,
Дух был чист, блистающ и свободен,
Как вначале, на заре времен.

Сколько рек в тиши лесного края
Катится, туманами дыша, –
Как таинственна их плоть живая,
Как добра их детская душа!

1937



    13. ЛИУРНА

Перекрываемый тенями влажными,
         Затон укромный
     Успел мелькнуть...
К водице милой!
         Бегом по пляжику –
            Стать в струи темные,
     В воде по грудь.

Шуршат ракиты прохладным голосом,
         Обняв воскрылиями
     Водоем,
Весь убеленный цветами лотосов:
         Речными лилиями
     Их мы зовем.

И, прикасаясь к цветку ресницами,
         Вдыхая дух его,
     Закрыв глаза,
Внимать, как птицы смеются с птицами
         И кружит дугами
     Стрекоза.

Сквозь пенье, шелест и благовоние,
         Вдруг заструившись
     В сознанье, в кровь,
Другие звуки
         Иной гармонии
            Тогда послышатся
     Вновь и вновь.

Мгновенья новые такого счастия,
     Блуждая далями,
         Найду ли где,
Как свет вливающегося сопричастия
     Со стихиалями
         В живой воде?

И не забуду я в иные, бурные
         Года печали,
     В атомный век,
Что дивный мир тот зовут Лиурною, –
         Мир стихиалей
     Озер и рек.

1950



    14. ЯГОДКИ

Смотри-ка! Смотри-ка!
Что может быть слаще?
Полна земляникой
Смешная чаща.

Медведи правы:
Здесь – рай. И вот
В душмяные травы
Ложусь на живот.

В зеленом храме,
Быть может, первый
Срываю губами
Алые перлы.

На солнце, у пней,
Близ юных опенок,
Они вкуснее
Сладчайших пенок,

И меда пеннейшего,
И даже, ха,
Наисовершеннейшего
Стиха.

1950


    15

Неистощим, беспощаден
Всепроникающий зной,
И путь, мимо круч и впадин,
Слепит своей желтизной.

Но тело все еще просит
Идти по полям, идти
Изгибами – в ржи и просе
Змеящегося пути.

Люблю это жадное пламя,
Его всесильную власть
Над нами, как над цветами,
И ярость его, и страсть;

Люблю, когда молит тело
Простого глотка воды...
...И вот, вдали засинело:
Речушка, плетни, сады,

И белая церковь глядится
Из кленов и лип – сюда,
Как белоснежная птица
Из мягкой листвы гнезда.

1936



    16. ЛОПУХ

      А еще я люблю их –
Прутья старых оград у церквей,
      Если в медленных струях
Нежит их полевой тиховей.

      Здесь бурьян и крапива
Да лиловые шапки репья,
      И всегда терпелива
В раскаленной пыли колея.

      Ноги ноют от зноя,
От огня многоверстных дорог...
      Ляг, ветришка, со мною
У спокойной ограды, в тенек.

      Вон у бедной могилы
Исполинская толщь лопуха
      Дышит кроткою силой,
Молчаливою думой тиха.

      Люди, люди! Напрасно
Вы смеетесь над этим листом:
      Его жилки – прекрасны,
Ведь пеклись стихиали о том.

      Убеленные пылью,
Эти листья над прахом взошли,
      Как смиренные крылья
Старых кладбищ и вечной земли.

      И отрадно мне знанье,
Что мечта моя будет – в стихе,
      Дух – в небесном скитанье,
Плоть же – в мирном, седом лопухе.

1950



    17. ВАТСАЛЬЯ

                  
Алле Александровне Андреевой
Тихо, тихо плыло солнышко. Я вздремнул на мураве... А поблизости, у колышка, На потоптанной траве Пасся глупенький теленочек: Несмышленыш и миленочек, А уже привязан здесь... Длинноногий, рыжий весь. Он доверчиво поглядывал, Звал, просил и клянчил: му! Чем-то (чем – я не угадывал) Я понравился ему. Так манит ребят пирожное... И погладил осторожно я Раз, другой и третий раз Шерстку нежную у глаз. Ах, глаза! Какие яхонты Могут слать подобный свет. Исходил бы все края хоть ты, А таких каменьев нет. Как звезда за темной чащею, В них светилась настоящая (Друг мой, верь, не прекословь) Возникавшая любовь. И, присев в траву на корточки, Я почувствовал тотчас Тыканье шершавой мордочки То у шеи, то у глаз. Если же я медлил с ласками, Он, как мягкими салазками, Гладил руки, пальцы ног, Точно мой родной сынок. Я не знаю: псы ли, кони ли Понимают так людей, Только мы друг друга поняли Без грамматик, без затей. И когда в дорогу дальнюю Уходил я, мне в догон Слал мумуканье печальное, Точно всхлипыванье, он. 1955 18. ЛИВЕНЬ Вдали – как из ведра: Не облако – гора!.. И стала ниже градусом Испуганно жара. Округлым серебром Раскатываясь, гром Овеял дрожью радостной Опушку и паром. С разъявшихся высот Весомые, как плод, Хлестнули капли первые Шоссе и огород. И струй гудящих рать Асфальтовую гладь Заторопилась перлами И звоном покрывать. Галдеж на берегу, Смятенье на лугу – Визжат, полуутоплые... Да я-то не бегу: Долой рубаху! Лей На поле, на людей, На это тело теплое, Великий Чародей! Поток из рвов и ям Бурлит по колеям; Как весело, как весело, – По лужам, по ручьям!.. Ни воздуха, ни струй: Все слито в поцелуй, В бушующее месиво... Земля моя, ликуй! Хлябь вязкую мешу, Кричу, пою, машу, То шлепаю, то шаркаю – Как бешеный пляшу: Сходящий с высоты На травы, на листы, Ласкай мне тело жаркое И жадное, как ты!.. А, начисто побрит, Какой-то сибарит С испугом из калиточки На дикого глядит. Успеть бы верно мог Я спрятаться в домок, Но счастлив, что до ниточки, До ниточки промок. 1950 19. СЛЕДЫ И всегда я, всегда готов После летних ливней косых Попадать в очертанья следов – Незнакомых, мягких, босых. Вся дорога – строфы листа, Непрочитанные никогда. Эта грязь молодая – чиста, Это – лишь земля да вода. Вот читаю, как брел по ней Бородач, под хмельком чуть-чуть; Как ватага шумных парней К полустанку держала путь; Как несли полдневный удой Бабы с выгона в свой колхоз; Как, свистя, пастух молодой Волочащийся бич пронес; Как бежали мальчишки в закут Под дождем... и – радость земли – Голосистые девушки тут, Распевая, из бора шли. Отпечатались на грязи Все пять пальчиков – там и здесь, И следами, вдали, вблизи, Влажный грунт изузорен весь. Да: земля – это ткань холста. В ней есть нить моего следа. Эта мягкая грязь – чиста: Это лишь земля да вода. 1936-1950 20. ВО МХУ В дикой раме – Окружен соснами, Вечерами Вспоен росными, Дремлет в чаще (Где тут грань векам?) Настоящий Ковер странникам. Чуть вздыхая, Теплей воздуха, Он – сухая Вода отдыха; По оврагам Нежит луч его; Нет бродягам Ложа лучшего. К телу «ляг-ка!» Он сам просится, И так мягко В него броситься: Чтоб звенела Тишь прохладная; Чтобы тело Всегда жадное, Тихо-тихо В нем покоилось... Вон – лосиха, То ли в хвое лось Фыркнул строже... И вновь – нежная Бездорожья Тишь безбрежная. 1950 21 Холодеющий дух с востока, Вестник мирной ночной поры, Чередуется с теплым током – Поздним вздохом дневной жары. Щедрой ласкою день венчая, Отнимая свой грузный жар, В гущу розовую иван-чая Опускается алый шар. Эхо, дремлющее в овраге, Легким шагом не разбужу И, по пояс в журчащей влаге, Навлю резвую перехожу. Плеск ребят вдалеке и пенье: Речка льющаяся тепла, Чтоб дробили ее теченье Крики, смех, голоса, тела; Чтоб мелькала над гладью черной Гибко, шумно и горячо Бронза влажная рук проворных Иль коричневое плечо. И, скользя по скатам прибрежным, Сходит стадо, спеша, мыча, И склоняются морды нежно К струям плещущего ключа. 1936 22. ТОВАРИЩ Никчемных встреч, назойливых расспросов Я не терплю. О, нет, не оттого, Что речь свернет на трактор, вспашку, просо. Но кто поймет бесцельный путь? Кого Мне убедить, что и в судьбе бродяжьей – Не меньший труд, чем труд на полосе? Ведь тут, в России, в путь влекомы все Других забот нерасторжимой пряжей. Но как-то раз мальчишка боевой, Товарищ мой в купанье у Смилижа, Взглянул в лицо настороженней, ближе, И, вдруг притихнув, повернул за мной. Мы молча шли, бесшумно, друг за другом, Отава луга вся была в росе, Июльский вечер умолкал над лугом В своей родной, своей простой красе. А он молчал, на мой мешок уставясь, И в легком блеске смелых светлых глаз Я прочитал томительную зависть – Стремленье вдаль, братующее нас. Вода реки с волос смешно и скоро Сбегала по коричневым вискам... И за умнейший диспут не отдам Ту простоту и свежесть разговора. Благослови, бездомная судьба, На путь свободный будущего друга! Веди с порога! Оторви от плуга! Коснись крылом мужающего лба! Когда-нибудь на золотом рассвете Простой мешок ему на плечи кинь, Пропой ветрами всех твоих пустынь Бродяжью песнь – сладчайшую на свете!.. ...Я уходил, – и дни мои текли, Уча любить все звуки жизни стройной, Прислушиваться, как в деревне знойной Скрипят колодезные журавли, И как шмели гудят в траве погоста, Где мальвы желтые и бузина, Где дремлют те, кто прожил жизнь так просто, Что только рай хранит их имена. 1937 23 Плывя к закату, перистое облако Зажглось в луче, И девять пробил дребезжащий колокол На каланче. Уж крик над пристанью – «айда, подтаскивай» – Над гладью смолк. Как молоко парное – воздух ласковый, А пыль – как шелк. В село вошли рогатые, безрогие, Бредут, мычат... Бегут, бегут ребята темноногие, «Сюда!» – кричат. Круг стариков гуторит на завалинке Под сенью верб, Не замечая, как всплывает маленький Жемчужный серп. Несет полынью от степной околицы, С дворов – скотом, И уж наверно где-то в хатах молятся, Но кто? о чем? 1950 24 В белых платочках и в юбках алых Девушки с ведрами у журавля, Рокот на гумнах и на сеновалах, А за околицей – лишь поля. И прохожу я путем открытым Через село в ночной окоем, С сердцем, душою реки омытым, И просветленный безгрешным днем. Я оттого и светлел, что волен: Здесь – сегодня, а завтра – там, Завтра уйду гречишным полем С песней другой и к другим местам. И не пойду я по душным хатам Вечером звездным ночлег ища: Вон за лужайкой, над плавным скатом, Кров необъятный, без стен и ключа. 1936 25. В ТУМАНЕ Безлюдный закат настиг меня тут, Чья ж ласка вокруг? Чей зов? Над морями туманов тихо плывут Одни верхушки стогов. В студеном яру родники звенят... Тропинка вниз повела... И вот, обволакивает меня Блаженно сырая мгла. Ей отвечая, кипит горячей Странной отрадой кровь, Как будто душа лугов и ключей Дарит мне свою любовь. Благоуханьем дурманят стога, Кропит меня каждый куст, На темной коже – как жемчуга Дыхание чьих-то уст. И, оберегая нас, благ и нем, Склоняется мрак к двоим... Не знаю за что и не слышу – кем, Лишь чувствую, что любим. 1950 26. НОЧЛЕГ Туман в ложбинах течет, как пена, Но ток нагретый я в поле пью: На жниве колкой – охапка сена, Ночлег беспечный в родном краю. Вон там, за поймой, синей, чем море, Леса простерли свои ковры... Земля хранит еще, мягко споря, Накал прощальный дневной жары. Утихла пыль над пустой дорогой И гул на гумнах умолк в селе, И сон струится луной двурогой, Светясь и зыблясь, к моей земле. И все туманней в ночных равнинах Я различаю – стога, лозу, И путь, пройденный в лесах долинных, В болотах, в дебрях – вон там, внизу. За путь бесцельный, за мир блаженный, За дни, прозрачней хрустальных чаш, За сумрак лунный, покой бесценный Благодарю Тебя, Отче наш. 1936 27 Звезда ли вдали? Костер ли?.. У берегов Уже стихиали простерли Белый покров. Беседует только Неруса Со мной одна, Шевелит зеленые бусы Чистого дна. И льнет к моему изголовью, Льется, звенит, Поит непорочною кровью Корни ракит. Как плоть – в ее ток несравненный С жаркой стези, В эфирные воды вселенной Дух погрузи. Ты сам – и прохладные реки, И мгла берегов... Забудь о себе – человеке, Брат богов. 1950 28. ANDANTE Не поторапливаясь, ухожу к перевозу Утренней зарослью у подошвы горы, Сквозь одурманивающие ароматами лозы, Брусникою пахнущие от вседневной жары. Как ослепительны эти молнии зноя На покачивающейся незаметно воде, В этом, исполненном света, покое, В дощатой поскрипывающей ладье! Тихо оглядываешься – и понимаешь Всю неохватываемость этих пространств, Где аир, лилии, медуницы и маеж Чудесней всех празднований всех убранств... О, я расколдованнее всех свободных и нищих; Зачем мне сокровища? И что мне года? Пускай перекатывается по нагретому днищу Беспечно расплескивающаяся вода, МОя подошвы мне и загорелые пальцы, Блики отбрасывая на ресницы и лоб... О, трижды блаженнейшая участь скитальца! Пленительнейшая из человеческих троп! 1937-1950
* Andante – Умеренно, медленно; муз. термин (ит.).
29 Моею лодочкою Река довольна. Плыви лебедочкою Быстра, привольна! Пусть весла брошенные Тобой не правят; Лужайки скошенные Ночлег доставят; Уж не завидывая Ничьей свободе, На дно откидываюсь, И в небосводе Тону блаженнейшими Для глаз и слуха Наисовершеннейшими Часами духа. А копны сложенные – Всё реже, реже... Леса нехоженые... Ни сел, ни мрежей. Лишь птиц аукающих Из бора клики... Да струй баюкающих Сквозные блики. 1950 30. ПЕРЕД ГЛУХОЮ ДЕРЕВНЕЙ Вот лесной перерыв: Скоро церковь и мост... Вдалеке, из-за круч у реки, Как упорный призыв Человеческих гнезд, – Рам-там-там! – барабанят вальки. И с бугров, от жилья, С нагруженным ведром Сходят бабы к стоячим плотам, И от груды белья Серебрится, как гром: – Рам-там-там! Рам-там-там! Рам-там-там! Этих стуков канву За квадратом квадрат Расшивают шелка-голоса: Желтый гомон ребят, Смеха розовый звук, Песен, синих, как лен, полоса. У лесничеств каких, У каких деревень В этом ласковом русском саду Для пристанищ людских В пламенеющий день С моей лодочки шустрой сойду? На меже иль в бору Милый шаг сторожа, Где найду свой бесценнейший лал? Приютит ввечеру, Ум и сердце кружа Мне дурманами – чей сеновал?.. Пестрый мир не кляни, Станет сердцу легко, Будешь мудр полнотой бытия. Ах, безгневные дни, Голубое тепло, Чистых утр золотая струя. 1950 31 Зорькой проснешься – батюшки, где я? Вся луговина убелена: Инеем хрустким, Запахом вкусным Прочь из овина Манит она. Вскочишь... Который? Ба, уже за шесть! Утренник знобкий топтать босичком. Кажется: в травах Мерзлой отавы Пятки щекочет Эльф или гном. Пятки захлебываются от наслажденья, Каждое прикосновенье – восторг... Умники, прочь вы! В травах и почвах Утренник новую радость расторг. И поднимается жаром и светом Выше, по телу, к сердцу, к лицу, Кто-то, подобный веселым поэтам И золотистому бубенцу. Но не один там: множество! Стаи! Вьются, хохочут, входят в меня, – Это – прелестный льется, блистает Рой бестелесный Осеннего дня. 1955 32 Осень! Свобода!.. Сухого жнивья кругозор, Осень... Лесов обнажившийся остов... Тешатся ветры крапивою мокрых погостов И опаздывают сроки зорь. Мерзлой зарей из-под низкого лба деревень Хмурый огонь промелькнет в притаившихся хатах.. Солнце – Антар леденеет в зловещих закатах И, бездомный, отходит день. Тракторы смолкли. Ни песен, ни звона косы, Черная, жидкая грязь на бродяжьих дорогах... Дети играют у теплых домашних порогов, И, продрогшие, воют псы. Родина! Родина! Осень твоя холодна – Трактом пустынным брести через села без цели Стынуть под хлопьями ранней октябрьской метели. Я один, как и ты одна. 1933 33 Бог ведает, чем совершенны Блаженные духи снегов, Но именем странным – Нивенна – Их мир я означить готов. К священной игре они склонны, И краток, быть может, их век, Но станет земля благовонна, Когда опускается снег. Кругом и светло, и бесшумно От радостной их кутерьмы, И все, от индейца до гунна, Любили их близость, как мы. Страна их прозрачна, нетленна И к нам благосклонна, как рай. Нивенна – то имя! Нивенна! Запомни, – люби, – разгадай. 1955 34. ЗАКЛЮЧЕНИЕ Вот, бродяжье мое полугодье Завершается в снежной мгле. Не вмещает память угодий, Мной исхоженных на земле. Дни, когда так чутко встречала Кожа почву и всякий след – Это было только начало, Как влюбленность в 16 лет. И, привыкнув к прохладе росной, Знобким заморозкам и льду, Я и по снегу шляюсь просто, И толченым стеклом иду. Не жених в гостях у невесты, А хозяин в родном гнезде, Ставлю ногу в любое место, Потому что мой дом – везде. Шутки прочь. Об этом твержу я, Зная прочно: есть правда чувств, Осужденных нами ошую, Исключенных из всех искусств. Но сквозь них, если строй сознанья Вхож для радости и певуч, Лад творящегося мирозданья Будет литься, как звук и луч. Много призван вместить ты, много, Прост как голубь и мудр как змий, Чтоб ложилась твоя дорога В чистоте и в любви стихий. И не косной, глухой завесой Станет зыблющееся вещество, Но лучистой, звенящей мессой, Танцем духов у ног Его. Этот путь незнаком со злобой, Ни с бесстрастным мечом суда, Побродяжь! Изведай! Попробуй! И тогда ты мне скажешь: да. 1935–1950 Трубчевск – Москва – Владимир

ПРИМЕЧАНИЯ

1 «Из шумных, шустрых, пёстрых слов...».

В раннем варианте стихотворения перед последней строфой присутствовали ещё две:

Кто ж от духовной пустоты
Боится тихой широты
И снов природы.
Чей суетливый ум набит
Трухой забот, заслуг, обид,
Лжи, службы, моды,

Из жалких тусклых отпусков
Спешащие в гудёж станков
Стального крова –
Ступайте в будничную сушь:
Для ваших глаз, для ваших душа
Здесь нет ни слова.

3. «Лёвушка! Спрячь боевые медали...».

Лёвушка – Лев Львович Раков (1908–1970) – историк и искусствовед, друг и с ноября 1950 по весну 1954 г. сокамерник Д. Л. Андреева, соавтор книги «Новейший Плутарх».

4. Арашамф.

Арашамф – в РМ область стихиалей деревьев, её ландшавт «напоминает зеленоватые, тихо покачивающиеся языки благовонного негорючего пламени» .

Дриады – в греческой мифологии нимфы, покровительницы деревьев.

8.«Как участь эта легка...».

Вариант 16 строки:

Туман в полевом ночлеге?..

10. Привал. Ранний вариант последней строфы:

Идите люди умные,
Куда велит вам Бог,
А мне тихонько-шумная
Ракита – как чертог!

12. «Сколько рек в тиши лесного края...».

В раннем варианте под заглавием «Лиурна и её стихиали» присутствовали ещё две (2-я и 8-я) строфы:

Пусть о каждом, каждом человеке
Ангелы поют на небесах,
Но безгрешней – маленькие реки
И ручьи журчащие в лесах.

13. Лиурна.

В ранней редакции без названия и с датой «1955».

17. Ватсалья

Баранников Алексей Петрович (1890–1952) – академик, филолог; цитируется его книга «Изобразительные средства индийской поэзии» (Л.: ЛГУ, 1947).

18. Ливень.

В раннем варианте под заглавием «Зунгуф и его стихиали».

22. Товарищ. Смилиж; Смелиж – деревня на реке Нерусе в Суземском районе Брянской области.

25. В тумане.

В раннем варианте ещё одна (4-я) строфа:

Как будто иду незнакомым дном
Покачиваемых стихий,
В обьятьи колеблющемся и ночном
Влюблённых иерархий.

27. «Звезда ли вдали? Костер ли?..».

Нерусса (или Неруза) – река в Брянской области.

29. «Моею лодочкою...».

В раннем варианте присутствовала ещё одна (5-я) строфа:

И песня льющаяся
Сама собою
Как сердце бьющееся
Пред тобою!

30. Перед глухою деревней.

В раннем варианте, датированом «1931–1950», иная последняя строфа:


Д конца исчерпав,
По росе не покину ли дом, –
Званный вольностью прочь,
Правом юности прав,
Лишь Звездою Скитанья ведом?

31. «Зорькой прснёшся – батюшки, где я?..».

В раннем варианте присутствовала ещё одна (4-я) строфа:

Нвую область, новые звуки
Он тыщерукий,
Расколдовал
В дневных стихиях:
Слышу стихи их,
Таны их слышу,
Смех и кимвал.

32. «Осень! Свобода!.. – Сухою жнивья кругозор...».

«Антар – звезда Антарес в созвездии Скорпиона, через знак которого солнце проходит в октябре» (примеч. Д. Андреева).

33. «Бог ведает, чем совершенны...».

В раннем варианте перед заключительной присутствовала ещё одна строфа:

На грани с равниной пустынной
Эфирного слова «Ахаш»
Живут он, вечно-невинны,
И в слой опускаются наш.

34. Заключение.

В раннем варианте дата «1950» и иная редакция 7-й строфы:

Не раздваивай мир и Бога,
Прост как голубь и мудр как змий,
И пребудет твоя дорога


Перейти > ПЛАВАНЬЕ К НЕБЕСНОМУ КРЕМЛЮ

Обратно > СКВОЗЬ ПРИРОДУ