Даниил Андреев

Глава шестая поэтического ансамбля «Русские боги»

Ленинградский апокалипсис


Поэма

Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые: Его призвали всеблагие, Как собеседника на пир. Он их высоких зрелищ зритель, Он в их совет допущен был И заживо, как небожитель, Из чаши их бессмертье пил. Ф. Тютчев
1 Ночные ветры! Выси черные Над снежным гробом Ленинграда! Вы – испытанье; в вас – награда; И зорче ордена храню Ту ночь, когда шаги упорные Я слил во тьме Ледовой трассы С угрюмым шагом русской расы, До глаз закованной в броню. 2 С холмов Москвы, с полей Саратова, Где волны зыблются ржаные, С таежных недр, где вековые Рождают кедры хвойный гул, Для горестного дела ратного Закон спаял нас воедино И сквозь сугробы, судры, льдины Живою цепью протянул. 3 Дыханье фронта здесь воочию Ловили мы в чертах природы: Мы – инженеры, счетоводы, Юристы, урки, лесники, Колхозники, врачи, рабочие – Мы, злые псы народной псарни, Курносые мальчишки, парни, С двужильным нравом старики. 4 Косою сверхгигантов скошенным Казался лес равнин Петровых, Где кости пней шестиметровых Торчали к небу, как стерня, И чудилась сама пороша нам Пропахшей отдаленным дымом Тех битв, что Русь подняли дыбом И рушат в океан огня. 5 В нас креп утробный ропот голода. За этот месяц сколько раз мы Преодолеть пытались спазмы, Опустошающие мозг! Но голод пух, мутил нам головы, И видел каждый: воля, вера, Рассудок – в этих лапах серых Податливей, чем нежный воск. 6 Он заволакивал нам зрение, Затягивал всю душу студнем; Он только к пище, только к будням Спешил направить труд ума... Свои восторги, озарения, Тоску, наитья, взрывы злобы Рождает этот дух безлобый, Бесформенный, как смерть сама. 7 Как страшно чуять эти щупальцы, Сперва скользящие в желудке, Потом – в сознанье, в промежутке Меж двух идей, двух фраз, двух слов! От паутины липкой щурится И слепнет дух, дичает разум, И мутный медленный маразм Жизнь превращает в рыск и в лов. 8 Прости, насыть, помилуй. Господи, Пошли еще один кусок тем, Кто после пшенной каши ногтем Скребет по днищу котелка; Кто, попадая в теплый госпиталь, Сестер, хирургов молит тупо: «Товарищ доктор, супа... супа!» – О да, воистину жалка 9 Судьба того, кто мир наследовал В его минуты роковые, Кого призвали Всеблагие Как собеседника на пир – И кто лишь с поваром беседовал Тайком, в походной кухне роты, Суля ему за все щедроты Табак – свой лучший сувенир. 10 Так начинался марш. Над Ладогой Сгущались сумерки. На юге Ракет германских злые дуги Порой вились... Но ветер креп: Он сверхъестественную радугу Залить пытался плотным мраком, Перед враждебным Зодиаком Натягивая черный креп. 11 И все ж – порою в отдалении Фонтаны света, то лиловый, То едко-желтый, то багровый, То ядовито-голубой Вдруг вспыхивали на мгновение, Как отблески на башнях черных От пламени в незримых горнах Над дикой нашею судьбой. 12 А здесь, под снеговой кирасою, От наших глаз скрывали воды Разбомбленные пароходы, Расстрелянные поезда, Прах самолетов, что над трассою Вести пытались оборону, Теперь же – к тинистому лону Прижались грудью навсегда. 13 Вперед, вперед! Быть может, к полночи И мы вот так же молча ляжем, Как эти птицы, фюзеляжем До глаз зарывшиеся в ил, И озеро тугими волнами Над нами справит чин отходной, Чтоб непробудный мрак подводный Нам мавзолеем вечным был. 14 Мы знали все: вкруг «града Ленина» Блокада петлю распростерла. Как раненный навылет в горло, Дышать он лишь сквозь трубку мог – Сквозь трассу Ладоги... В томлении Хватал он воздух узким входом И гнал по жаждущим заводам Свой каждый судорожный вдох. 15 Мы знали все: что гекатомбами Он платит за свое дыханье; Что в речи русской нет названья Безумствам боевой зимы; Что Эрмитаж звенит под бомбами; В домах мороз; мощь льда рвет трубы; Паек – сто грамм. На Невском трупы... О людоедстве знали мы. 16 Нас бил озноб. Уж не беседовал С другим никто. Еще мы знали: Спасают нас от смертной стали Ночь, снегопад, полярный шторм... Враг не встречал нас, не преследовал, Наш путь не видел с небосвода... И поглотила непогода Остатки линий, красок, форм. 17 Зачем мы шли? Во что мы верили? Один не спрашивал другого. У всех единственное слово В душе чеканилось: – Иди! – ...Как яхонты на черном веере, Навстречу вспыхивали фары, Неслись, неслись – за парой пара – Неслись – и гасли позади. 18 И снежно-белые галактики В неистовом круговращеньи На краткий миг слепили зренье Лучом в глаза... А шторм все рос, Как будто сам Владыка Арктики Раскрыл гигантские ворота Для вольного круговорота Буранов, пург и снежных гроз. 19 Он помогал нам той же мерою И к тем же страшным гнал победам, Каким явился нашим дедам В бессмертный год Бородина... Кто опровергнет это? Верую, Что страстная судьба народа С безумной музыкой природы Всечастно переплетена! 20 Когда ширял орел Германии К кремлевским башням в сорок первом, Когда сам воздух стал неверным, От канонад дрожать устав, Когда, в отчаяньи, заранее Народ метался по вокзалам – Не он ли встал морозным валом У обессилевших застав? 21 Он встал, морозным дымом кутаясь, Сильней всех ратей, всех оружий, Дыша неистовою стужей, Врагу – погибель, нам – покров... Нефть замерзала. Карты спутались. Сорвался натиск темных армий... Над свитками народной кармы Лишь он маячил – дух снегов! 22 В былые дни над лукоморьями, По немеречам, рвам, полянам, Не он ли грезился древлянам Как хладом свищущий Стрибог? Он правил ветреными зорями, Аукал вьюгой у костра нам, И в чистом поле под бураном Его любой увидеть мог. 23 Нас, сыновей кочевья вольного, Он любит странною любовью. Он наших предков вел к низовью Размашистых сибирских рек; В суземах бора многоствольного Костры охотников он любит, Он не заманит, не загубит, Он охраняет их ночлег. 24 Но если даль вскипает войнами И в вихревом круговороте Свободный цвет народной плоти В бою ложится под палаш – Ветрами, вьюгами, сувоями, Встает он русским в оборону; Его мирам, державе, трону Есть имя тайное: Ахаш. 25 Он вывел нас. Когда морозные Открылись утренние дали, Мы, оглянувшись, увидали С лесистых круч береговых, Как ярко-ярко-ярко-розовой Порфирой озеро сверкало И мрели льдистые зеркала – Гробница мертвых, путь живых. 26 В потемках ночи, от дивизии Мы оторвались. Только трое – Не командиры, не герои, Брели мы, злобясь и дрожа. Где отдохнуть? Достать провизию? Мороз... бездомье... скудный завтрак. И мы не думали про «Завтра» У фронтового рубежа. 27 Но если ты провидишь в скорости Блиндаж, стволы «катюш», окопы, Геройский марш в полях Европы До Bradenburger Tor* – забудь: В другом, вам незнакомом хворосте Уже затлелся угль поэмы, И губы строф железно немы Для песен, петых кем-нибудь.
* Бранденбургские ворота (нем.).
28 За небывалой песней следую По бранным рытвинам эпохи. Воронки... Мрак... Вверху – сполохи Да туч багровых бахрома, Но вещим ямбом не поведаю О зримом, ясном, общем, явном, Лишь о прозреньи своенравном Превыше сердца и ума. 29 Зачаток правды есть и в надолбах, Упорным лбом шоссе блюдущих, В упрямстве танков, в бой бредущих, В бесстрашной прыти муравья, Но никогда не мог я надолго Замкнуться в этой правде дробной: Манил туман меня загробный И космос инобытия. 30 Немного тех, кто явь военную Вот гак воспринял, видел, понял; Как в тучах ржут Петровы кони, Не слышал, может быть, никто; Но сладко новую вселенную Прозреть у фронтового края, И если был один вчера я, – Теперь нас десять, завтра – сто. 31 А ночь у входа в город гибели Нас караулила. Все туже Январская дымилась стужа Над Выборгскою стороной... Нет никого. Лишь зданья вздыбили Остатки стен, как сгустки туши – Свои тоскующие души, Столетий каменный отстой. 32 Как я любил их! Гений зодчества, Паривший некогда над Римом, Дарил штрихом неповторимым, Необщим – каждое из них; Лишь дух роднил их всех, как отчество Объединяет членов рода; Так пестроту глаголов ода Объединяет в мерный стих. 33 Все излученья человеческих Сердец, здесь бившихся когда-то. Их страсть, борьба, мечты, утраты, Восторг удач и боль обид Слились в единый сплав для вечности С идеей зодчего: с фронтоном, С резьбой чугунной по балконам, С величием кариатид. 34 И вот теперь, покрыты струпьями Неисцелимого распада, Огнем разверзшегося ада До самых крыш опалены, Они казались – нет, не трупами – Их плоть разбита, лик разрушен – Развоплощаемые души На нас взирали с вышины. 35 Как будто горькой, горькой мудростью, Нам непонятным, страшным знаньем Обогатила эти зданья Разрушившая их война, И, Господи! какою скудостью Нам показались беды наши, Что пили мы из полной чаши И все ж не выпили до дна! 36 Утих сам голод. Одичание Усталых воль, сознаний, тела Забылось. Родина смотрела На каждого из нас. По льду Мы шли без слов, без слез, в молчании, Как входят дети друг за другом К отцу, что, истомлен недугом, Встречает смерть в ночном бреду. 37 А там, за выбитыми окнами, За кусковатою фанерой, Без дров, без пищи, в стуже серой Чуть теплились едва-едва И полумертвыми волокнами Еще влачились жизни, жизни, Все до конца отдав отчизне И не дождавшись торжества. 38 Героика ль? самоотдача ли? О, нет. Насколько проще, суше И обыденней гибнут души В годину русских бед и смут! Но то, что неприметно начали Они своею жертвой строгой, Быть может, смертною дорогой Они до рая донесут. 39 Вдруг – среди зданий, темных дочерна, Звено я различил пустое, Даль, берега, мостов устои И дремлющие крейсера, И под соборным стройным очерком Неву в покрове смутно-сером, – Мать стольким грезам и химерам, Подругу вечную Петра. 40 Подругу, музу, крест и заповедь Великого державотворца, Чье богатырское упорство Гнало Россию в ширь морей, Спаявшего мечту о Западе С мечтою о победных рострах, О сходбищах вселенной, пестрых От флагов, вымпелов и рей. 41 Столица!.. Ледяной и пламенной, Туманной, бурной, грозной, шумной, Ее ковал ковач безумный, Безжалостный, как острие; Здесь, во дворцах, в ковчегах каменных Душа народа пребывала, Душа страны запировала В безбрежных празднествах ее. 42 Слились в твореньи императора, В тяжелом, кованом обличьи Гордыня, дерзость, гнев, величье, И жадность к жизни, и мечта, И, точно лава бьет из кратера, Она рванулась в путь кровавый, Новорожденною державой, Триумфом бранным залита. 43 И был в творце ее – гром чуждого, К нам низвергавшегося мира, Как будто эхо битв и пира Богов на высях бытия... Кто безотчетно не предчувствовал В его шагах, чертах, фигуре Вместилище нездешней бури, Нечеловеческого «я»? 44 Кто б ни был ты, мой спутник временный По этим грубым, плотным ямбам! Поверь: непрочным, зыбким дамбам Подобны глыбы этих строф: Пять-шесть страниц – и обесцененный Мир логики и правил мнимых Затопит шквал непримиримых, Друг с другом бьющихся миров. 45 Пучина иррационального Уж бьет в сторожевые камни, Ночную душу жжет тоска мне Перед грядущим. Ткань стиха Дрожит, звенит от шторма дальнего, Как холст ветрил – от напряженья; Уста в пыланьи, мысль в круженьи И как песок гортань суха. 46 Трудам и славе человеческой Пусть дифирамб творят другие: Не ту я слышал литургию В раскатах битвы мировой... Поэма бури! Стань ответчицей Всем, кто почуял слухом сердца Глагол и шаг Народодержца Сквозь этот хаос, гул и вой! 47 А в час, когда немеешь замертво У потрясающего спуска, В закономерностях искусства Опору мыслям укажи; От непроглядных волн беспамятства Обереги свечу сознанья; К простым домам, проспектам, зданьям Повествованье привяжи! 48 Напомни, как шаги усталые Тонули в пухнувших сугробах; Как глухо в каменных утробах Жизнь полумертвая спала; Как за кромешными кварталами Мелькнул трамвай – пять слабых точек, И робкий синий огонечек Глубь жадных улиц пожрала. 49 И вот, над городскими волнами Плывя, подобно черным рострам, Угрюмый замок шпилем острым Предстал, темнея сквозь сады; Прямые, жесткие, безмолвные, На стенах цвета жухлой крови Чеканились еще суровей Трофеев черные ряды. 50 Не здесь ли роковое зарево Для всех веков над Русью встало? Взмах смертоносного металла Был точен в пальцах Эвменид, И в пышной спальне государевой В ночь на двенадцатое марта Царю в лицо метнулась карта Со списком вин, злодейств, обид. 51 В ту полночь, в оттепель, в ненастие, Кружилось карканье над парком, И виделось бессонным Паркам Над неумолчной прялкой: вот Ложится древний грех династии С отца на сына – в роды, роды, Пока его сам дух народа В день казни царской не возьмет. 52 В день казни царской?.. Но по-прежнему У замка, где скончался Павел, Уздою бронзовою правил Колосс на пасмурном коне: Открыт дождям и ветру снежному, – Не Медный Всадник той поэмы, Что с детских лет лелеем все мы, Но тот же царь, с жезлом, в броне. 53 Я помнил надпись – «Правнук – Прадеду», И лик, беззвучно говорящий России прошлой, настоящей И сонму мчащихся эпох: «Где новый враг? Его попрать иду Всей правдой моего Закона. Мой стольный город – вот икона! Держава русская – вот бог!» 54 Да: вихрем творческим охваченный, Он сам не знал, какая сила В нем безвозвратно угасила Светильник тусклой старины, И что за дух, к чему назначенный, Им движет, как царем, пророком, Строителем, всевластным роком И гением его страны. 55 Не тот ли властный дух, что кроется Чуть слышно в каждом русском сердце, Кем были тверды староверцы И славны древние князья, – До всех времен рожденный Троицей Бессмертный Ангел сверхнарода, Его бессмертная природа, Его возвышенное Я? 56 Из рода в род в чреде Романовых Ваял из плоти поколений Он вестника своих велений, Орудье верное свое, Того, Кто призван строить наново Его вместилище и форму, Кто бодро, подвигом упорным Пересоздаст все бытие. 57 Но в волю молодого зодчего Облекся, как в живое платье, Носитель древнего проклятья, Давно клубившийся впотьмах, Давно искавший трона отчего Над сукровицей плах стрелецких, Над кривдой казней москворецких, В лукавых, душных теремах. 58 Он рос присосками раздутыми Над Шлиссельбургом, над Азовом, Над тихим Доном бирюзовым, У грузных нарвских стен жирел, Пока над вражьими редутами Клубился дым, взлетали бревна И пушки метко, мерно, ровно Гремели с выгнутых галер. 59 И чем огромней рдело зарево От всероссийского страданья, Тем голод адского созданья Все возрастал, ярился, пух, – И, сам не зная, принял царь его В свое бушующее сердце, Скрестив в деяньях самодержца Наитья двух – и волю двух. 60 И в эту ночь пустынно-синюю По снеговому бездорожью Я приближался с тайной дрожью К подножью медного царя. Но странно: где ж он?.. Четкой линией Спрямлен на месте монумента Трамвайный путь – стальная лента В стесненном круге фонаря. 61 Куда ж он взят?.. К каким ристаниям Скакун готовится чугунный? Где, об какой утес бурунный Теперь дробится цок копыт?.. Все тихо. В снежном одеянии Настороженное безлюдье. Столица, с обнаженной грудью, Полураздавленная, спит. 62 Тумм... Тишина. Тум-тумм... – В предместий Как будто стук тамтама смутный, Из капищ ночи стон минутный, Темп убыстрен – тум-тум! тум-тум! – И, будто грозное известие В созвучии тупом читая, Трескучих, острых звуков стая На миг взвивается. Самум 63 Взревел и смолк. Но тихой рамою Теперь вся ночь – для звуков новых, Весь утлый мир в его основах Колеблющих до самых недр: То хроматическою гаммою Незримые взвывают груди: Не гул моторов, не орудья, Не плеск толпы, не гром, не ветр. 64 Нечеловеческою жалобой, Тревогой, алчною тоскою Над паутиной городскою Ревут, стенают, плачут с крыш: От этих воплей задрожали бы, Как лани, чудища Триаса, Недотерзав живого мяса И кроясь с ужасом в камыш. 65 Что за творенья – над столицею, Но в мире смежном, странном, голом Доселе скрытые, свой голос В ночных сиренах обрели? Зачем телами, взором, лицами Их не облек владыка ада? Что им грозит? и что им надо В раздорах горестной земли? 66 В мозгу неслась, мелькая клочьями, Тень незапамятных поверий, Другая быль других империй И по старинным городам Угаданные смутно зодчими Созданья странной, скорбной веры: Взирающие вниз химеры На серых глыбах Нотр-Дам. 67 Из ниш Бастилии и Тауэра, Из Моабита, в тьму взлетая, Не их ли сестры хищной стаей Вились у плах, как воронье? То ль звук, то ль слово: ...уицраора! Я слышу явственно в их реве. Биенье ли нездешней крови В стальных сосудах?.. имя?.. чье? 68 Кто их защитник?.. – Правосудия Не ждать от ночи вероломной: Сегодня – сроки битве темной, Власть – экразиту, мощь – свинцу. И слышно: ухают орудия За выщербленным горизонтом, Где Ленинград рассечен фронтом, Как шрамом свежим по лицу. 69 И будто от стальной хроматики Очнулись демоны чистилищ. Владыка медлит – он в пути лишь – Но слуги верные уже С размеренностью математики И с фантастичностью миража Прядут светящуюся пряжу Там, на небесном рубеже. 70 Перебегающая аура Над городом, мерцая, встала. Уж зданья – только пьедесталы Для строя призрачных колонн. Все зыблется... Обрывки траура Мнут световые пальцы, когти, Протягиваясь в Гавань, к Охте, И обнажая небосклон. 71 Там, в облачных, косматых, взринутых, Из мрака выхваченных волнах, Где сквозь воронки смотрит полночь, Как сатана через плечо – Оттуда, с быстротою кинутых Камней, как тень, ныряет, мчится, Летит рокочущая птица – Еще! еще! еще! еще! 72 На этот город, не сдающийся Пред неизбежною минутой, Кого спасти от смерти лютой Не снидет правый серафим; На люд, в убежищах мятущийся; На улицы, где каждый камень Истерт священными веками И русским гением творим; 73 На все, что в сонных залах заперто Под хрупкой кровлею дворцовой; На гордый храм златовенцовый, Граниты, бронзу, мрамор, туф... И на несчастных, спящих замертво В сырых постелях, мерзлых норах, Старья и рвани пестрый ворох До глаз в ознобе натянув. 74 О, знаю: зрению телесному Ты не предстанешь в плотной яви: Она тесна; Твоей ли славе Замкнуться в сеть координат? Но Ты могуч! дорогу крестную Ты облегчить нам можешь! можешь! Страна горит; пора, о, боже, Забыть, кто прав, кто виноват. 75 Нет, не Творца Триипостасного Я именую этим словом Теперь, вот здесь, когда громовым Раскатом град наш потрясен: Тебя! нас слышащего! страстного, Живого Ангела Народа, Творца страны – с минут восхода И до конца ее времен!.. 76 Но не другой ли – тот, чьей помощи Молили в ужасе химеры, Кто медлит в мраке дальней сферы, Тысячеглаз, тысячерук, Шлет слуг, все видящих, все помнящих, Все слышащих в трехмерном мире, Рождающих в пустом эфире Подобный звону лиры звук? 77 Звучаньем струнным истребителей Насквозь пронизано пространство. И, множа звездное убранство Тысячекрат, тысячекрат, То ль – негодующих гонителей В зените вспыхивают очи, То ль искрятся в высотах ночи Сердца борцов за Ленинград. 78 Но нет: ни бранный труд их, сверенный С приказами, с расчетом, с планом, Ни бьющий снизу вверх фонтаном Поток трассирующих звезд Не отвратят полет размеренный, Не сберегут столицу славы От превращенья в прах безглавый, В золу, в пожарище, в погост, 79 Уже и здесь, где тьмы покров еще Не совлечен горящим громом, Кварталы сжались робким комом, В ознобе числя бег минут: Так ждут безвредные чудовища, Пока промчатся с воем волки; Здесь лишь свистящие осколки Небесной битвы камень бьют. 80 Вперед! вдоль темных стен! И далее – В туннель ворот... Оттуда вижу: В горящем небе, ниже, ниже Поблескивающий дюраль, – Слились в бурлящей вакханалии Треск пулеметов, голк зениток, И, разворачивая свиток Живых письмен, зардела даль. 81 Так что же: войско уицраора Бессильно перед мощью вражьей? Россия гибнет – кто же страж ей? Где Демиург, где кормчий – где?! Ответа нет. Глухим брандмауэром Лишь замок, горестный, покорный, Как черный контур глыбы горной, Как остров в пламенной воде. 82 Внезапно, с яркостью слепительной, Я различил портал... карнизы, Фронтон... всю каменную ризу, Тьмой скрытую лишь миг назад, И низкий свод ворот – хранитель мой – Вдруг залило потоком света, Как если б жгучая комета Бичом ударила в глаза. 83 Видением апокалиптики Изжелта-ржавое светило, Слегка покачиваясь, плыло На фиолетовый зенит, А в плоскости его эклиптики Незримый враг спешил подвесить Другие – восемь, девять, десять Пульсирующих цефеид. 84 Как будто глубь загробных стран живым На миг свое отверзла небо: Железно-ржавое от гнева, Все в ядовитой желтизне... На мостовой снег стал оранжевым. Все маски сорваны. Напрасно Метаться и молиться: ясны Все пятна на любой стене. 85 Как пазорь, полыхнула аура, И, оглушенный лязгом брани, Я слышал на прозрачной грани Метафизических пустынь, Как выли своры «уицраора», Химеры лаяли по-волчьи, И кто-то лютый, неумолчный, Расстреливал звезду-полынь. 86 Проклятым светом одурманенный, Чуть различал, весь съежась, разум, Что небо виснет желтым газом, Светящеюся бахромой, Что из звезды, смертельно раненной, Поникшей, но еще крылатой, Течет расплавленное злато И – падает на город мой... 87 ...Родиться в век духовных оползней, В век колебанья всех устоев, Когда, смятенье душ утроив, Сквозь жизнь зияет новый смысл; До боли вглядываться в пропасти, В кипящие извивы бури, В круги, что чертят по культуре Концы гигантских коромысл; 88 Годами созерцать воочию Бой древней сути – с новой сутью, Лишь для того, чтоб на распутьи, Когда день гнева наступил, Стоять, как мальчик, в средоточии Бушующего мирозданья, Не разгадав – ни содержанья, Ни направленья буйных сил... 89 Не причастившись, не покаявшись, Не умягчась святой обедней, Вступить на этот край последний, В его свинцовую пургу, И этот новый Апокалипсис Читая полночью бессонной, Лишь понимать, что смысл бездонный Расшифровать я не могу. 90 Отец! Господь! Прерви блуждания Смертельно жаждущего духа! Коснись, Верховный Лирник, слуха Своею дивною игрой! Пусть сквозь утраты, боль, страдания К Твоим мирам ведет дорога; Раздвинь мой разум! Хоть немного Дверь заповедную открой! 91 Дай разуметь, какими безднами Окружены со всех сторон мы; Какие бдят над Русью сонмы Недремлющих иерархий; Зачем кровавыми, железными Они ведут ее тропами – Они, то чистые, как пламя, То леденящие, как Вий! 92 И если ясных вод познания Я зачерпну в духовном море, Где над Кремлем Небесным зори Едва мерцают в мир греха, Ты помоги гранить в молчании Сосуд, их ясности достойный: Чеканный, звучный, строгий, стройный Сосуд прозрачного стиха. 93 Горька, бесцельна ноша мудрости, Невоплощенной в знаке внятном, Когда лишь зыбким, беглым пятнам Подобны смутные слова; Чем дух зрелей, тем горше труд расти Над словом должен – верю, знаю, Но скорбный искус принимаю И возвращаю все права. 94 ...И в этот миг на небосводе я Заслышал ноту: через хаос Она, планируя, спускалась Как шелест струн, как звоны льда: Певуче – хрупкая мелодия Переломилась вдруг, и квинта В глубь городского лабиринта, Завыв, обрушилась: сюда! 95 Сквозь воздух, онемевший замертво, На старый замок тонна тола Низверглась – кровлю, толщу пола, Стропил, покрытий пронизав... Все замолчало. Время замерло. Я ждал секунду, двадцать, тридцать, Минуту, что воспламенится, Бушуя, дьявольский состав. 96 Казалось, небо, мироздание, Сам Бог молчат, склонясь над раной... И вдруг – разгульный, дикий, пьяный Ему дозволенной борьбой, Метнулся вверх из центра здания Протуберанц огня и света, Весь голубой, как полдень лета, Да! золотисто-голубой. 97 За расколовшимися стенами, Сквозь вылетающие рамы, Открылась вдруг, как сердце храма, Лазурным светом залита, Глубь старой залы с гобеленами, Хрустальных люстр огонь холодный, Полотен сумрак благородный – Культура, – мудрость, – красота. 98 Утробное, слепое, душное, Дрожанье зримого пространства Нас сотрясло. Казалось, трансом Вещественный охвачен слой. И раньше, чем волна воздушная Хлестнула в грудь, – блик озаренья Сверкнул во внутреннее зренье, Досель окутанное мглой. 99 Там, где враждебное созвездие Сгорало медленно в зените, Струя оранжевые нити И золотые капли слез, Лик венценосного Наездника Средь рыжих туч на небе черном Мелькнул, как выхваченный в горном Хребте, немыслимый утес. 100 Но Боже! не верховным воином Он бушевал в бою всемирном: Кто искус длит в краю эфирном, Тот не вершитель наших сеч; Нет: он удвоенным, утроенным Был грузом призрачным придавлен, Громадой царства был оставлен Ее держать, хранить, стеречь. 101 Она дрожала, гулко лязгая, В кромешной ярости зверея, А он, бессмертный, не старея, Не мог, не смел разбить оков: Немыслимая тяжесть адская Ему давила плечи, выю, Гнела на мышцы вековые Кариатиде трех веков. 102 Я видел снизу угол челюсти, Ноздрей раздувшиеся крылья, Печать безумного усилья На искажающемся лбу, И взор: такого взора вынести Душа не в силах: слепо-черный, Сосущий, пристальный, упорный – Взор упыря сквозь сон в гробу. 103 В нем было все, чем зачарована России страшная дорога; Гордыня Человекобога И каменная слепота Могучих воль, навек прикованных К громаде мировой державы, Весь рок кощунств ее и славы, Ее меча, – венца, – щита. 104 То был конец: волна весомая Настигла, ухнула, швырнула, Как длань чудовища... От гула Слух лопнул. – Сплю? упал? стою?.. И ночь беспамятства в лицо мое Пахнула ширью вод холодных, Чтоб свиток бед и грез народных Я дочитал – в ином краю. 105 Но где же?.. гроб?.. Сон, смерть?.. Лишь тусклое Лицо Петра в зените плотном Светясь сюда, в угрюмый гроб нам, Маячило, – а наверху – Над ним – напруженными мускулами Не знаю что росло, металось, Самодержавное как фаллос, Но зрячее... Вразрез стиху 106 Расторгнув строфы благостройные, Оно в мой сказ вошло, как демон, Теперь я знаю, кто он, с кем он, Откуда он, с какого тла: Он зрим сквозь битвы многослойные, Но очертить его невластны Ни наших знаний кодекс ясный, Ни рубрики добра и зла. 107 Он был свиреп и горд. Змеиная Взвивалась шея к тучам бурым, И там, в подобных амбразурам Прорывах мчащихся, на миг Глаз сумрачного исполина я Узрел, как с низменных подножий Зрят пики гор, и непохожий Ни на кого из смертных лик. 108 В зрачке, сурово перерезанном, Как у орла, тяжелым веком, Тлел невместимый человеком Огонь, как в черном хрустале... Какая сталь, чугун, железо нам Передадут хоть отголосок От шороха его присосок И ног, бредущих по земле? 109 Дрожа, я прянул в щель. – В нем чудилось Шуршанье миллионов жизней, Как черви в рыбьей головизне Кишевших меж волокон тьмы... Господь! неужто это чудище С врагом боролось нашей ратью, А вождь был только рукоятью Его меча, слепой как мы?.. 110 Так кто же враг?.. И на мгновение Я различил, что запад чадный Весь заслонен другой громадой Пульсирующей... что она В перистальтическом движении Еще грозней, лютей, звериней, Чем тот, кто русскою твердыней Одетый, борется без сна. 111 А здесь, внизу, туманным мороком Переливались тени жизней – Те, кто погиб. В загробной тризне Их клочья вихрились кругом, Как вьюга серая над городом: Не знаю, что они творили – Без лиц, без образа, без крылий – Быть может, длили бой с врагом, – 112 Язвящее, простое горе я Изведаю в тот день далекий, Когда прочтут вот эти строки Глаза потомков, и – не весть, Но мертвенную аллегорию Усмотрят в образе гиганта. Он есть! Он тверже адаманта, Реальней нас! Он был! он есть! 113 ...Как мышь в нору, вдавиться пробуя В щель среди глыб, я знал, что тело Затиснуто, но не сумела Обресть защиту голова. Нет, не в могилу, не ко гробу я Сорвался спуском инозначным: К непостижимым, смежным, мрачным Мирам – исподу вещества. 114 Молитва, точно вопль о помощи, Рванулась вверх. Но нет, не Бога Сюда, в мир Гога и Магога Смел звать изнемогавший дух: Хоть нить во мраке гробовом ища, Он рвался в пристани другие – В присноблагой Синклит России Превыше войн, побед, разрух. 115 Пусть демон великодержавия Чудовищен, безмерен, грозен; Пусть миллионы русских оземь Швырнуть ему не жаль. Но Ты, – Ты, от разгрома, от бесславия Ужель не дашь благословенья На горестное принесенье Тех жертв – для русской правоты? 116 Пусть луч руки благословляющей Над уицраором России Давно потух; пусть оросили Стремнины крови трон ему; Но неужели ж – укрепляющий Огонь Твоей верховной воли В час битв за Русь не вспыхнет боле Над ним – в пороховом дыму? 117 И вдруг я понял: око чудища, С неутолимой злобой шаря Из слоя в слой, от твари к твари, Скользит по ближним граням льда, Вонзается, меж черных груд ища Мою судьбу, в руины замка И, не найдя, петлей, как лямка, Ширяет по снегу сюда. 118 Быть может, в старину раскольникам Знаком был тот нездешний ужас, В виденьях ада обнаружась И жизнь пожаром осветя. Блажен, кто не бывал невольником Метафизического страха! Он может мнить, что пытка, плаха – Предел всех мук. Дитя, дитя! 119 Чем угрожал он? Чем он властвовал? Какою пыткой, смертью?.. Полно: Откуда знать?.. Послушны волны Ему железных магм в аду, И каждый гребень, каждый пласт и вал Дрожал пред ним мельчайшей дрожью, Не смея вспомнить Матерь Божью И тьме покорный, как суду. 120 Не сразу понял я, кто с нежностью Замглил голубоватой дымкой Мне дух и тело, невидимкой Творя от цепких глаз врага. Другой, наивысшей неизбежностью Сместились цифры измерений, И дал на миг защитник-гений Прозреть другие берега. 121 Метавшееся, опаленное, Сознанье с воплем устремилось В проем миров. Оттуда милость Текла, и свет крепчал и рос, И Тот, кого неутоленная Душа звала, молила с детства, Дал ощутить свое соседство С мирами наших бурь и гроз. 122 О, как незрело, тускло, иначе Ум представлял нетерпеливый Вот этих радуг переливы, Смерчи лучей... совсем не так! О, свышеангельный светильниче! Вождю прекрасный, Яросвете! В чьем откровеньи, в чьем завете Хоть раз начертан был Твой знак? 123 Тебя Архангелом Отечества Назвал я в отроческой вере, Когда ты мне сквозь сон в преддверьи Кремля Небесного предстал. Огни легенд, лампады жречества, Пожар столиц, костры восстаний Мне стали искрами блистаний, Окутавших Твой пьедестал. 124 Превыше царственной чугунности Твердынь, казарм, дворцов и тюрем, Я слышал неподвластный бурям Твой голос с мирной вышины, И в годы те, на грани юности, Душа зажглась мечтой о Храме, О литургийном фимиаме Тебе – в столице всей страны. 125 Теперь... Теперь я знал! Я чувствовал! Не слухом, не трехмерным зреньем, Но целокупным предвареньем И всем составом всей души; Рок Века сам меня напутствовал, Годами скорбными готовя, И вот теперь шептал с любовью: Взирай. Не бойся. Запиши. 126 Быть может, нынче, невской полночью, Дух из своей ограды вышел: В Тебе, в Тебе я странно слышал Покой, огромный как чертог, И там, в тумане лунно-солнечном, Не знаю, что и чем творили Те, кто столетьями усилий К Тебе взойти сквозь гибель смог. 127 Там души гор вздымали, шествуя, Хорал ко Храму Солнца Мира; Там многоцветные эфиры Простерлись, как слои морей... Там клиры стихиалей, пестуя Цветы лугов песнопоющих, Смеясь, звенели в дивных кущах Непредставимых алтарей. 128 И, точно в беззакатных праздниках Незримый град России строя, Там родомыслы и герои Уже творили купола, А души гениев – и праведных – Друг другу вниз передавали Сосуды света – дале, дале, Все ниже, ниже – к лону зла. 129 О, не могу ни в тесном разуме, Ни в чаше чувств земных вместить я, Что сверх ума и сверх наитья Ты дал теперь мне, как царю; Что не словами, но алмазами Ты начертал в кровавом небе; О чем, как о насущном хлебе, Теперь стихом я говорю. 130 Нездешней сладостью и горечью Познанья жгучего отравлен, Кому Российский космос явлен Сквозь щель обрушившихся плит; Он будет нем на шумном сборище И полн надежд в годину страха, Он, поднятый из тьмы и праха, Как собеседник, в Твой Синклит. 131 Там, в осиянном средоточии, Неразрушимом, недоступном, И по блистающим уступам Миров, готовятся пути И строят праведные зодчие Духовный спуск к народам мира – Вино небесного потира Эпохам будущим нести. 132 ...Так душу бил озноб познания, Слепя глаза лиловым, чермным, И сквозь разъявшийся Infernum Уже мерцал мне новый слой – Похожий на воспоминание О старой жизни с прежним телом, Как будто кто-то в белом-белом К лицу склонялся надо мной. 133 Та белизна была бездушною, Сухой, слепой, небогомольной, И странно: стало больно-больно, Что кончен вещий лабиринт, Что врач склонился над подушкою, Что всюду – белизна палаты, А грудь сдавил, гнетя как латы, Кровавый, плотный, душный бинт. 1949–1953 Владимир

ПРИМЕЧАНИЯ

В основу поэмы легли мистические озарения и переживания поэта в блокадном Ленинграде; о них он также говорит в РМ.

Эпиграф из стихотворения Ф.И. Тютчева (1803–1873) «Цицерон» (1829).; об использовании мотивов этого стихотворения в поэме см.: Романов Б.Н. Ф.И. Тютчев и Даниил Андреев // Ф.И. Тютчев и тютчеведение в начале третьего тысячелетия. Брянск, 2003. С.39–43.

2. Судра – метель, вьюга, буран.

22. «Немереча – непроходимая чаща» (примеч. Д.Л. Андреева), а также густая заросль; слово «немереча» в этом значении встречается на западе Брянской, а также в Смоленской области. Древляне – племенное объединение восточных славян.

Стрибог – в славянской мифологии бог ветра.

23. Сузем – чернозем с примесью песка.

24. Сувой – сугроб с застругами.

«Ахаш – связанный с полярными областями нашей планеты слой арктических и антарктических стихиалей».

25. Порфира – длинная, обычно пурпурного цвета мантия; один из символов монаршей власти.

40. С мечтою о победных рострах... – в Древнем Риме трибуна украшалась рострами, носами кораблей. захваченных в бою; в Петербурге колонны перед зданием Биржи украшены скульптурными рострами, отсюда их название – ростральные колонны.

Народодержец – в РМ Яросвет.

50. Эвмениды – здесь: богини мщения и кары

...В ночь на двенадцатое марта... – в ночь с 11-го на 12-е марта 1801 г. был убит заговорщиками в Михайловском замке император Павел I.

51. Парки – в греческой мифологии три богини судьбы. 52–53. Колосс на пасмурном коне...надпись «Правнук – Прадеду»... – речь идёт о памятнике Петру I перед михайловским замком работы К.Б. Растрелли, который был отлит в 1745–1747 гг. по модели, созданной ещё при жизни царя, и установлен в 1800 г. Павлом I, с надписью: «Прадеду – Правнук».

55. Бессмертный Ангел сверхнарода... – в РМ Яросвет.

57. Носитель древнего проклятия... – в РМ Жругр II, – демон государственности, воплотившийся в Петре I.

59. Наитья двух – и волю двух... – имеется ввиду воздействие на Петра I, с одной стороны, влияния Яросвета, а с другой – Жругра.

64. Чудища Триаса – в период триаса животный мир предстасляли архозавры, ихтиозавры, котилозавры и др.

66. Химера – в греческой мифологии чудовище с тремя головами: льва, козы и змеи: позднее изображение фантастического существа, представляющее собой невозможное сочетание частей тела разных животных; их изваяния, символизирующие духов зла, украшали готические храмы, здесь речь идёт о химерах на храме Нотр-Дам в Париже. Означении образа химер в творчестве Д.Л. Андреева см.: Романов Б. Хор химер // Брянские известия. 2002. 20 дек. № 51 (2735).

67. Бастилия – крепость в Париже, с XV в. служившая также тюрьмой и уничтоженная в 1790 г. во время Великой французской революции.

Тауэр – замок-крепость в Лондоне, где до 1820 г. размещалась главная английская тюрьма. моабит – тюрьма в Германии.

68. Экразит – взрывчатое вещество большой силы.

70. Гавань, Охта – названия районов Ленинграда.

72. Серафим – высший из чинов ангельской иерархии.

81. Брандмауэр – противопожарная смена.

83. Эклиптика – большой круг небесной сферы, по которому перемещается центр Солнца в его видимом годичном движении, отражающем движение Земли по ее орбите.

85. Пазорь – от пазори – северное сияние.

Звезда-полынь – в Откровении Иоанна Богослова звезда, которая в конце мира упадет на землю и отравит третью часть рек и источников.

88. День гнева – день Страшного суда. см.: Апок., 6,17.

94. Квинта – музыкальный интервал, пятая ступень гаммы.

95. На старый замок тонна тола... Старый замок – здесь речь идёт о Михайловском (Инжинерном) замке; в РМ, говоря о поэме «Ленинградский Апокалипсис», поэт отметил, что некоторые её образы в действительности в его переживаниях отсутствовали: «К числу таких произвольных привнесений относится падение бомбы в Инжинеоный замок (при падении этой бомбы я не присутствовал), а также контузия героя поэмы» .

99. Лик венценосного Наездника... Венценосный Наездник – здесь: Пётр I.

106. «Тло – дно, испод, основание как плоскость: тло улья» (примеч. Д.Л. Андреева); см. также обьяснение этого слова в работе «Некоторые зам<етки> по стиховедению» .

110. Перистальтическое движение – червеобразные движения полых органов.

112. Адамант – алмаз.

114. Гог и Магог – в Ветхом Завете воинствующие антагонисты народа божьего; в иудаизме, христианстве, исламе (Йаджудж и Маджудж) два диких народа, нашествие которых должно предшествовать Страшному суду. Гог – имя предводителя народа, Магог – имя страны и народа.

Синклит России – в РМ сонм просветленных душ Небесной России.

123. Когда ты мне сквозь сон... речь идёт о «видении», явившемся поэту в августе 1921 г..

127. Храм Солнца Мира – по представлениям поэта, в будущих верградах – «городах веры» – будут построены храмы Солнца Мира; см..

128.«Родомыслы – Исторические деятели, оказавшие могучее и благотворное влияние на судьбы народа и государства и руководимые в своей деятельности вдохновляющим влиянием народоводительствующих иерархий» (Краткий словарь).


Перейти > ИЗНАНКА МИРА

Обратно > ИЗ МАЛЕНЬКОЙ КОМНАТЫ