Даниил Андреев

Глава шестнадцатая поэтического ансамбля «Русские боги»

Предварения



				 *  *  *

Перед близким утром кровавым
В тишине свечу мою теплю
Не о мзде неправым и правым,
Не о селах в прахе и пепле;

Не о том, чтоб вырвало с корнем
Спорынью из пашен России;
Не о том, что в Синклите горнем
Святорусские духи просили.

Но о ней, – о восьмивековой,
Полнострастной, бурной, крамольной,
Многошумной, многовенцовой,
Многогрешной, рабской и вольной!

Ведь любовью полно, как чаша,
Сердце русское ввысь воздето
Перед каменной матерью нашей,
Водоемом мрака и света;

Приближаясь нашей пустыней
К ней одной – трепещем, немеем:
Не имеем равной святыни,
Сада лучшего не имеем!

О, достойней есть, величавей
Города пред Твоими очами,
Жемчуга на Твоей державе,
Цепь лампад во вселенском храме.

Но в лукавой, буйной столице,
Под крылом химер и чудовищ,
До сих пор нетленно таится
Наше лучшее из сокровищ:

Поколений былых раздумья,
Просветленных искусств созданья,
Наших вер святое безумье,
Наших гениев упованья;

Смолкший звук песнопений, петых
В полумраке древних святилищ,
Правда мудрых письмен, согретых
Лаской тихою книгохранилищ...

Не кропи их водою мертвой;
Не вмени нам лжи и подмены,
Опусти святой омофор Твой –
Кровлю мира на эти стены.

1952



    ЧАША

Не может кровью не истечь
Любое сердце, если множествам
На грозном стыке эр порожистом
Рок нации диктует лечь.

И разум мечется в бреду,
Предвидя свист и рокот пламенный
На страшных стогнах Белокаменной,
В осуществившемся аду.

Рассудок не вмещает наш,
Что завтра будет взор ученого
В руинах края омраченного
Искать осколки ваз и чаш.

Искать?.. Но чаша – лишь одна:
Скорбей и смертного томления, –
К устам дрожащим поколения
Она судьбой поднесена.

Она, как рдеющий кристалл,
Горит и будит понимание,
Что над страной бесшумно встал
Час всенародной Гефсимании.

1951



    О СТАРШЕМ БРАТЕ

                     
О, знаете ли вы, господа, как нам дорога эта самая Европа, эта страна святых чудес? Достоевский
1 Запад! Великое, скорбное слово! Зарев бесшумных прощальный взор! Ночи всемирной сумрак лиловый, Мягко взмывающий к фирну гор! Как мы любили бездонную душу Этих могучих и гордых стран, Песнь их морей, их древнюю сушу, Синь их сказаний, и кровь их ран! В хмурое утро бурной России, В срубах, в снегах, в степи, в нищете, Хрупко затрепетали впервые Благоговейные струны те. Грянул не нам ли, в угрюмые годы Взманивая в невозможную даль, Трубный призыв грядущей свободы С дальних трибун Палэ Руаяль? Под итальянским небом нетленным, В звоне фонтанов, в журчаньи дней, Как пилигримы, склоняли колена Разве не мы у святых камней? Дивных искусств вековые алмазы Перед лицом возраставшей тьмы В чистых слезах, как Иван Карамазов, Разве целовали не мы? В сумерках, с Диккенсом шторы задвинув, Мы забывали тайгу и метель В теплом уюте у мирных каминов, В святочной радости Дингли-Дэлль. Кто не бродил из нас, как любовник, Склонами музыкальных долин, Где через лозы и алый шиповник С лебедем белым плыл Лоэнгрин? Мерным, божественно звучным раскатом Слышался нам сквозь века и века Бронзовый благовест Монсальвата С круч запредельного ледника; Нас уводили волшебные тропы На лучезарно-синее дно, Там, где покоилось сердце Европы, В волны гармонии погружено. – Кончено!.. Из омраченной лазури, Все обрекая – цветы, труды – Воет, рыдает нездешнею бурей Реквием непоправимой беды. Только в сердцах пламенеют свечи Старой любовью – последним прости – Нашему старшему брату, предтече На прорезающем мир пути. 2 Проклятый сон: тот самый бой, Что скоро грянет здесь воочью... И разговор с самим собой Длю бесконечной, скорбной ночью. ...Любой ваш город, храм, витраж, Любить в мечте до слез, до муки, И так ни разу камень ваш Не взять с дорог священных в руки! Взойдя на кругозорный холм, Не трепетать от чудной близи Душевных струй, небесных волн В Байрэйте, Веймаре, Ассизи!.. Чу: два часа... Органно глух Ночной гудок над ширью русской.. И в странствие свободный дух Выходит дверью узкой-узкой. Скользит и видит башни те, Что осязать не суждено мне, Где скоро будут в темноте Лишь сваи да каменоломни. Брожу по спящим городам, Дрожу у фресок и майолик, Целую цоколь Нотр-Дам, Как человек, – француз, – католик. Что эту горечь утолит?.. Как нестерпимо больно, жарко Прощаться с каждою из плит Уффици иль святого Марка!.. Их души там – в краю небес: Там нерушимы и нетленны Праобразы святых чудес Руана, Кельна и Равенны. Но здесь одно им: смерть навек. И будет лжив на склепах глянец. И плачу я, как человек, Британец, русский, итальянец. 1950-1955 * * * Видно в раскрытые окна веры, Как над землею, мчась как дым, Всадники апокалиптической эры Следуют один за другим. И, зачинаясь в метакультуре, Рушась в эмпирику, как водопад, Слышен все четче в музыке бури Нечеловеческий ритм и лад. И все яснее в плаче стихии, В знаках смещающихся времен, Как этим шквалом разум России До вековых корней потрясен. Будут года: ни берлог, ни закута. Стынь, всероссийская полночь, стынь: Ветры, убийственные, как цикута, Веют из радиоактивных пустынь. В гное побоищ, на пепле торжищ, Стынь, одичалая полночь, стынь! Ты лишь одна из сердец исторгнешь Плач о предательстве всех святынь. Невысветлимый сумрак бесславья Пал на криницы старинных лет: Брошенный в прах потир православья Опустошен и вина в нем нет. Только неумирающим зовом Плачут акафисты и псалмы; Только сереют минутным кровом Призраки сект в пустынях зимы. Цикл завершен, – истощился, – прожит. Стынь, непроглядная полночь, стынь... Город гортанные говоры множит: В залах – английский, в храмах – латынь. А из развалины миродержавной, Нерукотворным шелком шурша, На пепелище выходит Навна – Освобожденная наша Душа. 1951 * * * Мы на завтрашний день негодуем, и плачем, и ропщем. Да, он крут, он кровав – день побоищ, день бурь и суда. Но он дверь, он ступень между будущим братством всеобщим И гордыней держав, разрушающихся навсегда. Послезавтрашний день – точно пустоши после потопа: Станем прочно стопой мы на грунт этих новых веков, И воздвигнется сень небывалых содружеств Европы, Всеобъемлющий строй единящихся материков. Но я вижу другой – день далекий, преемственно третий, Он ничем не замглен, он не знает ни войн, ни разрух; Он лазурной дугой голубеет в исходе столетья, И к нему устремлен, лишь о нем пламенеет мой дух. Прорастание сморщенных, ныне зимующих всходов, Теплый ветер, как май, всякий год – и звучней, и полней... Роза Мира! Сотворчество всех на земле сверхнародов! О, гряди! поспешай! уврачуй! расцветай! пламеней! 1952 АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ ВЕК От зноя эпох надвигающихся Мне радостный ветер пахнул: Он был – как гонец задыхающийся, Как празднеств ликующий гул, Как ропоты толп миллионных, Как отсвет зари на колоннах... И слышу твои алтари я, Грядущая Александрия! Наречий ручьи перемешивающиеся Для будущего языка; Знамена и вымпелы свешивающиеся И куполы сквозь облака... Прорвитесь, надежды, прорвитесь За эру держав и правительств К единству их – и завершенью, К их первому преображенью! Меж грузной Харибдой – тиранствованием – И Сциллой – последней войной – Прошло человечество, странствованием Излучистым, к вере иной... Дух поздний, и пышный, и хрупкий: Смешенье в чеканенном кубке Вина и отстоянных зелий, – Всех ядов, и соков, и хмелей. Сиротство рассудка, улавливающего Протонов разбег вихревой; Расчетливой мыслью натравливающего Строй микрогалактик – на строй; И – первое проникновенье По легким следам откровенья Уверенной аппаратуры В другие слои брамфатуры. Считаю цветы рассыпаемые Щедрот, и красот, и богатств. Иду сквозь дворцы, озаряемые Для действ и молящихся братств; И чую сквозь блеск изобилья Могущественное усилье: Стать подлинной чашею света Готова, тоскуя, планета. Такой же эпохой, заканчивающей Огромные циклы, зажглось Ученье, доныне раскачивающее Истории косную ось. Предчувствую это единство И жду, как тепла материнства, Твоей неизбежной зари я, Грядущая Александрия! 1950 * * * Острым булатом расплат и потерь Мощные Ангелы сфер В сердце народов вдвигают теперь Угль высочайшей из вер. Где от высот задыхается грудь, Сквозь лучезарнейший слой Слышу сходящий отрогами путь – Твой, миро-праведник, твой! Сад непредставимейших гор Пестовал дух тебе, Солнце веками покоило взор На расцветавшей судьбе. Судеб таких не вынашивал рок Ни в новолетье, ни встарь: Гений, Бого-сотворец, пророк. Кроткий наставник и царь. Дай до тебя, на духовный восток Лучший мой дар донести, Эту осанну, как первый цветок, Бросить тебе на пути. 1950 ИЕРАРХИЯ Ждало бесплодно человечество, Что с древних кафедр и амвонов Из уст помазанного жречества Прольется творческий глагол. Все церкви мира – лишь хранители Заветов старых и канонов; От их померкнувших обителей Творящий Логос отошел. Он зазвучит из недр столетия, Из катакомб, с пожарищ дымных, Из страшных тюрем лихолетия, По сотрясенным городам; Он зазвучит, как власть имеющий, В философемах, красках, гимнах, Как вешний ветер, вестью веющий По растопляющимся льдинам. И будут ли гонцы помазаны Епископом в старинном храме Перед свечами и алмазами На подвиг, творчество и труд? Иль свыше волю непреклонную, Они в себе услышат сами, И сами участь обреченную, Как долг и право, изберут? Но, души страстные и жаркие, Они пройдут из рода в роды Творцами новой иерархии, Чей золотой конец вдали Святой гигант, нерукотворною Блистая митрой, держит строго В другом эоне – по ту сторону Преображенья всей земли. 1950 * * * Если ты просветлил свою кровь, Если ты о надзвездном грустил – Сну Грядущего не прекословь, Чтобы он твою мысль обольстил, И унес – быстролетней орла На широком жар-птичьем крыле, Показуя вдали купола Новой правды на старой земле. Далека его цель, далека! Через мглу пепелищ и пустынь, Донеси, птица-сон, седока До невиданных веком святынь. И, когда ваш полет колдовской Незнакомая встретит заря, Над восставшей из пепла Москвой Лет замедли, кружась и паря. 1950 * * * Если б с древней громады Пробудившимся взором Ты окинул тогда окоём – Где черты, по которым Облик стольного града Узнаём? Над золою пожарищ Будто мчались не годы, Но века протекли и века. И, как старый товарищ, Льет по-прежнему воды Лишь река. Взлет венцов незнакомых И свободные вздохи Этих форм ты б понять не сумел: В их зубцах и изломах Пафос чуждой эпохи Онемел. Уподобился город Золотым полукругам Изукрашенных к празднеству гор, – Мирный, светлый и гордый, Будто Севера с Югом Разговор. Поразился б прохожий, Сын советского века, Ритуальностью шествий и зал: Это – новая Мекка, Ее камни дух Божий Пронизал. И совсем непонятны Были б странные речи, Действа, игрища, таинства, хор... И лишь пестрые пятна Новых эр человечества Отразил бы растерянный взор. 1950 * * * Нет, – то не тень раздумий книжных, Не отблеск древности... О, нет! Один и тот же сон недвижный Томит мне душу столько лет. Ансамбль, еще не превзойденный, Из зданий, мощных, как Урал, Сомкнувших в сини полуденной Свой беломраморный хорал. И белоснежным великаном Меж них – всемирный Эверест: Над облаками, над туманом Его венцы и странный крест. Он – кубок духа, гость эфира, Он веры новой торжество: Быть может, храмом Солнца Мира Потомство будет звать его. Но поцелую ль эти камни, В слезах склонясь, как вся страна, Иль только вещая тоска мне Уделом горестным дана? Но если дух страны подвигнут На этот путь – где яд тоски? Гимн беломраморный воздвигнут В урочный срок ученики! 1950 * * * Я мог бы рассказывать без конца О тех неизбежных днях, О праздниках солнечных тех времен, О храмах и культе том; О бого-сотворчестве; об ином, Прекраснейшем ритме дней; О дивных верградах – до облаков Воздвигнутых по городам На радость людям, – как водоем Духовности и красоты. Но страшно мне – весомостью слов Загаданное спугнуть, Прогнать воздушные существа, Плетущие эту ткань, Тончайший фарфор предсказанных дней Разбить неловкой рукой. 1950-1955 ЭЛЬДОРАДО Знаю. – Откуда? – Отвечу: Нет, не душой, не рассудком, – Чем-то неназванным в речи. Там, в глубине естества, Слышу я сладко и жутко Шум от летящих навстречу Будущих наших столетий, Взлета их и торжества. Внутренний слух обучая Плещущим этим напевам, Звонам их, кликам и вздохам, Темному их языку, Слышу от края до края Штормы по дальним эпохам С громом их, плачем и гневом, С брызгами на берегу. С кем говорили однажды Их голоса ветровые, Тот разучился покою Прочной и хмурой земли: Он – мореплаватель, жаждой Будущей эры гонимый И многопарусным строем Правящий вдаль корабли. Солнцем другим опалённый, Омут грядущих мальстремов, Новых созвездий восходы Видевший издалека – Как он поведает сонной Скудной стране – о народах, О многоцветных эдемах Нового материка? Вот, меж утихших сограждан, В горнице душного дома, Он на столе рассыпает Золото сказочных стран: Он повествует, как страждал В зоне пустынь незнакомых, Как, еле слышно ступая, Крался в таинственный стан. Но удивляясь червонцам С чуждым гербом Эльдорадо, Станут ли дети и внуки Сумерками, при огне, Гладя сожженные солнцем Эти усталые руки, О неразысканных кладах Грезить и плакать во сне? 1950-1955 ДАЙМОНУ К огню и стуже – не к лазури – Я был назначен в вышине, Чуть Яросвет, в грозе и буре, Остановил свой луч на мне. Чтоб причастился ум мой тайнам, Дух возрастал и крепла стать, Был им ниспослан жгучий даймон В глаза мне молнией блистать. И дрогнул пред гонцом небесным Состав мой в детский, давний миг, Когда, взглянув сквозь Кремль телесный, Я Кремль заоблачный постиг. Тот миг стал отроческой тайной, Неприкасаемой для слов, Наполнив весь духовный край мой, Как Пасху – гул колоколов. Что за дары, какой мне жребий Таились в замкнутой руке: Подъем ли ввысь, на горный гребень, Иль путь по царственной реке? Он ждал, чтоб утолило сердце Стремленье древнее ко дну; Он четкой властью судьбодержца Определил мой срок в плену; Он начертал над жизнью серой Мой долг, мой искус, мой коран, Маня несбыточнейшей верой В даль невозможнейшей из стран. Ему покорны страсти, распри; Его призыв – как трубный клич; Он говорит со мной, как пастырь, Как власть имеющий, как бич. В стенах тюрьмы от года к году Все тоньше призрачное «я»: Лишь он – растущий к небосводу, Сходящий в недра бытия. Я задыхаюсь от видений, Им разверзаемых стиху. Я нищ, я пуст. А он – как гений, Как солнце знойное вверху. 1950 <СКВОЗЬ ТЮРЕМНЫЕ СТЕНЫ> Завершается труд, раскрывается вся панорама: Из невиданных руд для постройки извлек я металл, Плиты слова, как бут, обгранил для желанного храма, Из отесанных груд многотонный устой создавал. Будет ярус другой: в нем пространство предстанет огромней; Будет сфера – с игрой золотых полукруглых полос... Камня хватит: вдали, за излучиной каменоломни, Блеском утра залит непочатый гранитный колосс. Если жизнь и покой суждены мне в клокочущем мире, Я надежной киркой глыбы камня от глыб оторву, И, невзгодам вразрез, будет радость все шире и шире Видеть купол и крест, довершаемые наяву., Мне, слепцу и рабу, наважденья ночей расторгая, Указуя тропу к обретенью заоблачных прав, Все поняв и простив, отдала этот труд Всеблагая, Ослепительный миф – свет грядущего – предуказав. Нет, не зодчим, дворцы создающим под солнцем и ветром, Купола и венцы возводя в голубой окоём – В недрах русской тюрьмы я тружусь над таинственным метром До рассветной каймы в тусклооком окошке моем. Дни скорбей и труда – эти грузные, косные годы Рухнут вниз, как обвал, – уже вольные дали видны, – Никогда, никогда не впивал я столь дивной свободы, Никогда не вдыхал всею грудью такой глубины! В круг последних мытарств я с народом безбрежным вступаю – Миллионная нить в глубине мирового узла... Сквозь крушение царств проведи до заветного края, Ты, что можешь хранить и листок придорожный от зла! 1950-1956

ПРИМЕЧАНИЯ

«Пред близким утром кровавым...».

Существует вариант стихотворения с заглавием «О Москве».

Держава – здесь: символ царской власти, золотой шар с крестом наверху.

Чаша.

Гефсимания – место, называемое также садом, или селение, где уединялся Иисус Христос, уходя из Иерусалима, и где молился до кровавого пота перед крестной смертью..

О старшем брате.

Эпиграф – неточная цитата из «Дневника писателя» Ф.М. Достоевского за 1877 г. (июль-август, глава вторая, часть II: «Признания славянофила»). В оригинале: «О, знаете ли вы, господа, как дорога нам, мечтателям-славянофилам, по-вашему, ненавистникам Европы, – эта самая Европа, эта страна Святых чудес!».

1. «Запад! Великое скорбное слово!».

Палэ Руаяль (Пале-Рояль) – королевский дворец в Париже: здесь: намек на Великую французскую революцию с ее лозунгами: «Свобода, равенство, братство».

Под итальянским небом... склоняли колена / Разве не мы у святых камней? – Здесь очевидна отсылка к стихам А.С Хомякова, впервые назвавшему Запад «страной святых чудес» («Мечта»; 1835), «Зима» (1830): «... страна чудес / И пламенных искусств, и радужных небес, / Страна Италии...».

Дингли-Дэлль – название усадьбы, в которой разворачивается большая часть действия романа Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1837).

Лоэнгрин – герой одноименной оперы (1848) Р. Вагнера; рыцарь, охраняющий в светлом храме Монсальват волшебный сосуд Грааль.

Вариант строк 8-й строфы:

Разве я или ты не бродили как чуткий любовник

Где по замковым рвам розовеет колючий шиповник,
Где жила Маргарита и с лебедем плыл Лоэнгрин.

10-й:

Там, где дремало сердце Европы
Волнами музыки окружено.

2. «Проклятый сон: тот самый бой...».

Байрэйт; Баайрейт – город в Германии, в земле Бавария, где в последние годы жил и творил Р. Вагнер. По его замыслу здесь основан оперный театр (в 1876 г.). С 1882 г. ежегодно проводятся Байрейтские фестивали, где исполняются произведения Вагнера.

Веймар – немецкий город, в котором жил И.-В. Гете.

Ассизы – итальянский город, родина святого Франциска Ассизского.

«Чу. Два часа... Органно-глух...» – существует вариант этой строфы:

Чу: бархатисто, нежно-глух
Ночной гудок над ширью русской...
Свобода! И в блужданье дух
Выходит дверью узкой-узкой.

Уффици иль Святого Марка!.. – имеются в виду галерея Уффици во Флоренции и площадь Святого Марка в Венеции.

«Видно в раскрытые окна веры...». Всадники апокалиптических времен – четыре карающих всадника, которые появятся в конце мира (см. Откровение Иоанна Богослова, гл. 6, 1-8).

Рушась в эмпирику...; эмпиризм - философское учение, признающее чувственный опыт единственным источником знаний.

Александрийский век.

Александрийский век – здесь: как символ расцвета философии, науки, по аналогии с их расцветом и Александрии при правлении династии Птолемеев (305-30 гг. до н.э.).

Иерархия.

Эоны – в РМ мировые периоды, характеризующиеся различным состоянием в Энрофе какой-либо брамфатуры .

Митра – в православной и католической церквях головной убор, украшенный религиозными эмблемами и надеваемый высшим духовенством при полном облачении.

«Я мог бы расскзывать без конца...».

Ранний вариант этого стихотворения включён в цикл «Устье жизни» .

Эльдорадо.

Эльдорадо – буквально: золотая страна (исп), страна сказочных чудес.


Перейти > СКВОЗЬ ПРИРОДУ

Обратно > У ДЕМОНОВ ВОЗМЕЗДИЯ