Даниил Андреев

Глава третья поэтического ансамбля «Русские боги»

Тёмное видение


Лирические стихотворения

				*  *  *

   Русские зодчие строили прежде
   За чередой
Стен
   Белые храмы в брачной одежде,
   Чище морских
Пен.

   Кремль неземной в ослепительной славе
   Снится порой
Нам,
   Вечно спускаясь к плоти и яви,
   Как мировой
Храм.

   Тих, несказанен и невоплощаем,
   Светел, как снег
Гор...
   Путь его ищем, тайн его чаем,
   Помня, что век
Скор.

   Но в глубине, под городом зримым,
   Некий двойник
Есть,
   И не найдешь ты о нем, таимом,
   В мудрости книг
Весть.

   Эти запретные грани и спуски
   Вглубь, по тройным
Рвам,
   Ведомы только демонам русским,
   Вихрям ночным,
Нам.

   К этим подземным, красным озерам
   Срыв круговой
Крут:
   Бодрствует там – с неподвижным взором,
   Как вековой
Спрут.

   Тихо Печальница русского края
   Рядом с тобой
Шла,
   Если прошел ты, не умирая,
   Сквозь этот строй
Зла.



    *  *  *

Я вздрогнул: ночь? рассвет?.. Нет, это зимний день
Сочился в комнату – лишь треть дневного света.
Казалось: каждый луч обрублен, точно пень,
И в панцирь ледников вползает вновь планета.

Заброшенное вглубь чудовищных пространств,
Озябшим стебельком дрожало молча тело,
И солнце чахлое, как погруженный в транс
Сновидец адских бурь, бесчувственно желтело.

Сливалась с ночью ночь, и трезвый календарь
Мне говорил, что так мильоны лет продлится,
И зренье странное, неведомое встарь,
Я направлял вокруг, на зданья, вещи, лица.

Не лица – муть толклась, как доктора Моро
Созданья жуткие в сцепленьях нетопырьих,
И тлел на дне зрачков, колюче и хитро,
Рассудок крошечный – единый поводырь их.

И, силясь охранить последний проблеск «я»,
Заплакала над ним душа, как над младенцем,
Припомнив, как он рос... уют и свет жилья...
Возню ребеночка и топотню по сенцам.

Сквозил, как решето, всей жизни утлый кров
Структурой черепа... Ах, бедный, бедный Йорик!..
Да! видеть мир вот так – был первый из даров
На избранном пути: печален, трезв и горек.

1935(?)



    ТРЕТИЙ УИЦРАОР

То было давно.
              Все шире и шире
Протест миллионов гремел в мозгу...
С подполий царских, из шахт Сибири,
Кандальной дорогою через пургу
Он стал выходить – небывалый в мире,
Не виданный никогда и никем,
И каждый шаг был тяжел, как гиря,
Но немощна плоть
                из цифр
                       и схем.

Как будто
         неутоляемым голодом
Родимый ад его истомил,
Чтобы у всех, кто горяч и молод,
Он выпил теперь избыток сил.
Нездешней сыростью, склепным холодом
Веяло на пути упыря,
Пока замыкались чугунным болтом
Казармы,
        тюрьмы,
               трудлагеря.

Как будто мышиные крылья ластились,
Уже припадая к истокам рек,
И не был над этим пришельцем властен
Ни гений, ни ангел, ни человек.
Как чаши, до края верой народной
Наполненные в невозвратный век,
Души церквей
            от земли бесплодной,
Звуча, возносились
                  на Отчий брег.

Ни выстрелов, ни жалоб не слушая,
Бетонным объятием сжав страну,
Он чаровал и всасывал души
В воронку плоти, – в ничто, – ко дну.
На все города, на все деревни
Он опускал свою пелену,
И жили
      его бегущие ремни
Своею жизнью,
             подобной сну.

Кто в них мелькал, как морды нездешние?
Кто изживал себя в их возне,
Мукой людской свою похоть теша
И не угадываемый даже во сне?
Заводы гудели. Тощие плеши
Распластывались на полях и в лесу,
И в древних устоях
                  буравил бреши
Таран незримый,
               стуча на весу.

И стало еще холодней и горестней
От одиночества на этой земле,
И только порой вечерние зори
Грозили бесшумно в притихшей мгле:
Как будто
         в воспламененном просторе
Блистание нечеловеческих риз...
Как будто
         расплавленный меч над морем:
Острием вверх –
               и острием вниз.
1942


    СТОЛИЦА ЛИКУЕТ. Триптих

        I. ПРАЗДНИЧНЫЙ МАРШ
(дохмий) Всю ночь плотным кровом Плат туч кутал мир... И вот луч багровый Скользнул в глубь квартир. Бежит сон бессильный Дневных четких схем... Наш враг – гном-будильник – Трещит в уши всем: – Бьет семь! Марш, товарищи! Вам всем Время к сборищу! – Внизу, в мгле кварталов, Зардел первый стяг. Вдоль плит, в лужах талых, Шуршит спешный шаг: – Ой, семь... Марш, товарищи: Нам всем Время к сборищу! – Встает злое утро, И день взвел курок, Снегов льдистой пудрой Укрыв грязь дорог. Ал куб новой ратуши; За ним, прост и груб, Мазком мглы, как ретуши – Нагой черный куб. Бич – дождь бьет по кровле, Кладет кистью мглы Подтек черной крови На свод, фронт, углы. Столпом вверх маяча, Квадрат четкий прям; Белки штор – незрячи В прямых веках рам. И тут, там и рядом Идут вдаль, идут: – Вперед! – Ряд за рядом, – Кумач флагов – вздут, – Пальто, кепки, блузы, Поля мокрых шляп – С контор, фабрик, вузов – В мозгах плотный кляп – И вдоль зданий серых, Как рев бурь в горах – – Вперед!!! – Волны веры, Восторг, трепет, страх – – Вперед!!! – Сбоку, с тыла Подсказ: «Гимн пора!» – И вот, штормом взмыло: – Ура, вождь! Ура! – – Ура, народ. С праздником. Привет Всем союзникам. – Гудит шаг гиганта В снегу, льду, воде, Сквозь мглу транспаранты В косом прут дожде. – Вперед! Рати множатся, Звенит сталь пружин, Рука в руку вложится, Крепя строй дружин! Нас ждет люд истерзанный – Дрожит подлый страж. Вперед!!! Даль разверзнута, Весь мир завтра наш... – Парад кончен. Сонно К домам, в пасть ворот, Бредут вспять колонны, Спешит хилый сброд. Чтоб всяк прел до завтра, Спесив, предан, горд, Смесив робость кафра С огнем гуннских орд. Бренчат гимн отчизне... Но шаг вял и туп. Над сном рабьей жизни, Как дух, Черный Куб. 1931–1950 II. ИЗОБИЛИЕ Свищут и салютуют заводы и вокзалы. Плещут многолюдные радиусы трасс: Кранами, машинами сдвинуты кварталы, Площади расширены, чтоб лих стал пляс. В уровень с фронтонами домов вкруг плаца, Вырос небывалый Эверест – в три дня: Пышно коронованный венцом иллюминаций, Красками трепещущий в нимбах огня: Радостный Олимп рождающейся расы, Борющихся масс желанные миры: Десятиметровые фанерные колбасы, Куполоподобные красные сыры. Кляксами малярными – оранжевые, синие, Желтые конфеты цветут, как май, – Социалистическая скиния, Вечно приближающийся рай. Булки в восемь тонн Плотны, как бетон: – Прыгайте, ребятки, с батона на батон! – Пучится феерия славы и победы, Клубы и чертоги – битком, как склад... За руки берутся школьники и деды, Мерно педагоги бьют им в лад: – Шибче! – Шибче! – Вот так достиженья: Юры бутербродов... – Морс – как душ... – Шпроты! – – Шпроты! – (В головокруженьи Крепнут хороводы... Грянул ТУШ.) – В ногу! – В ногу! – Это ли не чудо? – Это ль не корыто? – Дай, жми, крой – – Торты! – Торты! – Кремовые груды!.. – Скоро будем сыты... – Пей, ешь, пой! – Пламенны, как клумбы, Крашеные крабы; Выше диплодоков Башни туш... Ромбами, кубами Ромовые бабы: Каждая – как тумба, на сто душ. – Топайте, товарищи: трам, трам, трам! – Вон, везут товар в наш храм, храм, храм. – – Скоро будут гетры! хлеб! машины! – Всякому – полметра креп – де-шина... – Ахают. Охают. Бурлят, как шквал. Весело взбираются в зенит вкруг хал. Тучи в багреце. Зарева над городом. ~Мир во человецех~ зрим и весом. Груди распирает ликующая гордость, Очи оловянные ходят колесом. И, обозревая с муляжного Олимпа Красную Гоморру кругом, впереди – Чувствует каждый: красная лампа, Весь мир озаряя, горит в груди. III. КАРНАВАЛ Громыхают в метро Толп Воды. Единицу – людской Мчит Вал. Заливаются вниз Все Входы, Лабрадор и оникс Всех Зал. А снаружи – в огнях Мрак Улиц, Фейерверком залит Весь Мост, Каждый угол гудит, Как Улей; У любого кафе – Свой Хвост. У зубастых, как пасть, Врат – Флаги, Благосклонная власть – Щит Рас, – Чтобы выше стал взлет Пен Браги! Чтоб упился народ Хоть Раз! С цитадели взвыл горн; Бьют Бубны; Каждый весел и сыт, Как Крез... Нарастает валторн Гром Трубный, Ксилофон свиристит, Как Бес. Клубы – настежь. Открыт Бар Каждый. Говор – шумен и груб. Смех – Прян. Хохот женщин томит, Жжет Жаждой; Всякий – близостью губ Чуть Пьян. За кварталом квартал Льет Реки... Крепче мни, карнавал, Свой Хмель!.. – Вихрем лент серпантин Бьет В веки, Перезвон мандолин Вьет Трель. Балалаечный строй – Лад Мерный – Поднимает пуды Ног В пляс... Эта ночь – вихревой Час Черни, Афродита Страны! Твой Час! Очерк лиц омертвел: Лишь Маски: Тот – лилов, этот – бел, Как Труп... Переходит в гавот Ритм Пляски, Тарахтит весь гудрон В такт Труб. Мчится с посвистом вихрь Вкруг Зданий, Но тиха цитадель, Как Гроб, Только в тучах над ней Бдит Знамя – Солнце ночи и цель Всех Троп. ГИПЕР-ПЭОН О триумфах, иллюминациях, гекатомбах, Об овациях всенародному палачу, О погибших и погибающих в катакомбах Нержавеющий и незыблемый стих ищу. Не подскажут мне закатившиеся эпохи Злу всемирному соответствующий размер, Не помогут – во всеохватывающем вздохе Ритмом выразить, величайшую из химер. Ее поступью оглушенному, что мне томный Тенор ямба с его усадебною тоской? Я работаю, чтоб улавливали потомки Шаг огромнее и могущественнее, чем людской. Чтобы в грузных, нечеловеческих интервалах Была тяжесть, как во внутренностях Земли, Ход чудовищ, необъяснимых и небывалых, Из-под магмы приподнимающихся вдали. За расчерченною, исследованною сферой, За последнею спондеической крутизной, Сверх-тяжелые, транс-урановые размеры В мраке медленно поднимаются предо мной. Опрокидывающий правила, как плутоний, Зримый будущим поколеньям, как пантеон. Встань же, грубый, неотшлифованный, многотонный, Ступенями нагромождаемый сверх-пэон! Не расплавятся твои сумрачные устои, Не прольются перед кумирами, как елей! Наши судороги под расплющивающей пятою, Наши пытки и наши казни запечатлей! И свидетельство о склонившемся к нашим мукам Уицраоре, угашающем все огни, Ты преемникам – нашим детям – и нашим внукам – Как чугунная усыпальница, сохрани. 1951 О ТЕХ, КТО ОБМАНЫВАЛ ДОВЕРИЕ НАРОДА. Триптих 1 Грудь колесом, в литой броне медалей. Ты защищал? ты строил? – Погляди ж: Вон – здание на стыке магистралей, Как стегозавр среди овечек – крыш. Фасад давящ. Но нежным цветом крема Гладь грузных стен для глаз услащена, Чтоб этажи сияли как поэма, Чтоб мнились шутки за стеклом окна. Тут Безопасность тверже всех законов, И циферблат над уличной толпой Отсчитывает здесь для миллионов Блаженной жизни график круговой. И тихо мчится ток многоплеменный, Дух затаив, – взор книзу, – не стуча, – Вдоль площади, парадно заклейменной Прозваньем страшным: в память палача. 1950(?) 2 Нет: Втиснуть нельзя этот стон, этот крик В ямб: Над Лицами спящих – негаснущий лик Ламп, Дрожь Сонных видений, когда круговой Бред Пьешь, Пьешь, задыхаясь, как жгучий настой Бед. Верь: Лязгнут запоры... Сквозь рваный поток Снов Дверь Настежь – «Фамилия?» – краткий швырок Слов, – Сверк Грозной реальности сквозь бредовой Мрак, Вверх С шагом ведомых совпавший сухой Шаг, Стиск Рук безоружных чужой груботой Рук, Визг Петель – и – чинный, парадный, другой Круг. Здесь Пышные лестницы; каждый их марш Прям; Здесь Вдоль коридоров – шелка секретарш – Дам; Здесь Буком и тисом украшен хитро Лифт... Здесь Смолк бы Щедрин, уронил бы перо Свифт. Дым Пряно-табачный... улыбочки... стол... Труд... Дыб Сумрачной древности ты б не нашел Тут: Тишь... Нет притаившихся в холоде ям Крыс... Лишь Красные капли по всем ступеням Вниз. Гроб? Печь? лазарет?.. – Миг – и начисто стерт След, Чтоб Гладкий паркет заливал роковой Свет. 3 Ты осужден. Молчи. Неумолимый рок Тебя не первого втолкнул в сырой острог. Дверь замурована. Но под покровом тьмы Нащупай лестницу – не ввысь, но вглубь тюрьмы. Сквозь толщу мокрых стен, сквозь крепостной редут На берег ветреный ступени приведут. Там волны вольные, – отчаль же! правь! спеши! И кто найдет тебя в морях твоей души? 1935–1950 У ГРОБНИЦЫ Ночь. – Саркофаг. – Величье. – Холод. Огромно лицо крепостных часов: Высоко в созвездьях, черные с золотом, Они недоступней судных весов. Средь чуткой ночи взвыла метелица, Бездомна, юродива и строга. На звучные плиты гранита стелются Снега, снега, снега. Полярные пурги плачут и просятся Пропеть надгробный псалом, И слышно: Карна проносится Над спящим вечным сном. Он спит в хрустале, окруженный пламенем, Пурпурным, – без перемен, – Холодным, неумоляемым – Вдоль всех четырех стен. Бьет срок в цитадели сумрачной: Чуть слышится звон часов, Но каждый удар – для умершего – Замок. Запор. Засов. Что видят очи бесплотные? Что слышит скованный дух? Свершилось бесповоротное: Он слеп. Нем. Глух. А сбоку, на цыпочках, близятся, Подкрадываются, ползут, С белогвардейских виселиц Идут. Ждут. Льнут. Грядут с новостроек времени, С цехов, лагерей, казарм – Живые обрывки темени, Извивы народных карм. – Нам всем, безымянным, растраченным, Дай ключик! дай письмецо! – ...Но немы, воском охваченные, Уста. Черты. Лицо. Лишь орден тихо шевелится – Безрадостнейшая из наград, Да реквием снежный стелется На мраморный зиккурат. МОНУМЕНТ Блистая в облаках незыблемым дюралем, Над монолитом стран, над устьем всех эпох, Он руку простирал к разоблаченным далям – Колосс, сверхчеловек... нет: человекобог. Еще с ночных застав мог созерцать прохожий В венцах прожекторов, сквозь миллионный гул – Серебряную ткань и лоб, с тараном схожий, Широкий русский рот, татарский абрис скул. Блаженны и горды осуществленным раем, Вдоль мраморных трибун и облетевших лип В дни празднеств мировых по шумным магистралям Моря народные сквозь пьедестал текли б. И, с трепетом входя под свод, давимый ношей Двух непомерных ног – тысячетонных тумб – Спешили бы насквозь, к другим вратам, порошей Где осень замела остатки поздних клумб. Паря, как ореол, над избранным конклавом, Туманила бы мозг благоговейных толп Кровавых хроник честь, всемирной власти слава, О новых замыслах неугомонный толк. А на скрещеньях трасс, где рос колбас и булок Муляжный Эверест, облепленный детьми, По сытым вечерам как был бы лих и гулок Широкозадый пляс тех, кто не стал людьми! КРАСНЫЙ РЕКВИЕМ. Тетраптих 1 Сквозь жизнь ты шел в наглазниках. Пора бы Хоть раз послать их к черту, наконец! Вон, на снегу, приземистою жабой Спит крематорий, – серый, как свинец. Здесь чинно все: безверье, горесть, вера... Нет ни берез, ни липок, ни куста, И нагота блестящего партера Амбулаторной чистотой чиста. Пройдет оркестр, казенной медью брызнув... Как бой часов, плывут чредой гроба, И ровный гул подземных механизмов Послушно туп, как нудный труд раба. А в утешенье кажет колумбарий Сто ниш под мрамор, серые как лед, Где изойдет прогорклым духом гари Погасших «я» оборванный полет. 2 Стих Толк; Присмирел деловой Торг: Свой Долг Возвратил городской Морг. Жизнь – Круг. Катафалк кумачом Ал... Наш Друг На посту боевом Пал! Срок Бьет. Пронесем через мост Труп. Жизнь Ждет, И торопит на пост Труд! Пук Роз Сквозь ворота бегут Внесть: Для Слез Восемнадцать минут Есть. – Он Пал, Укрепив наших сил Мощь! Он Брал Жизнь в упор, как учил Вождь! Он, Пал Несгибаемо-прям, Тверд; Пусть Шквал Хлещет яростно в наш Борт: Наш Стяг Не сомнет никакой Враг... Марш! Марш! Сохраняй строевой Шаг! – 3 Тот Наглый, нагой, как бездушный металл, Стык Слов Мне Слышался там, где мертвец обретал Свой Кров; Где Должен смириться бесплодных времен Злой Штурм; Где Спит, замурован в холодный бетон, Ряд Урн. В тыл Голого зала, в простой – вместо свеч – Круг Ламп, Бил Голос оратора, ухала речь, Как Штамп. Был Тусклый, тяжелый, как пухлости лбов, В ней Пыл, Гул Молота, бьющего в гвозди гробов, В ней Был: – Долг... Партия... скромность... Мы – прочный устой. Честь... Класс... Гной Будничной пошлости, странно-пустой Треск Фраз. Чу: Шурхнули дверцы... Как шарк по доске, Звук Туп; Чуть Ёкнуло сердце, – и вздрогнул в тоске Сам Труп: В печь, В бездну, – туда, где обрежется нить Всех Троп, Вниз, Мерно подрагивая, уходить Стал Гроб. И – Эхом вибрации, труп трепетал... Был Миг – Блеск Нижнего пламени уж озарял Весь Лик... Ток Пущен на хорах: орган во весь рост Взвыл Марш! Срок Взвешен в секундах, ритм точен и остр, Как шарж... Стал Старше от скорби, кто слышал порой, Как Мы, Марш Urbi et orbi* чеканенный строй, Шаг Тьмы; Кто Глянул невольно в тот жгучий испод, В ту Щель, Кто Понял, что там – все плоды, весь итог, Вся Цель, Кто Чадом тлетворным дохнул из глубин Хоть Раз; Кто Дьявольским горном обжог хоть один Свой Час.
* Городу и миру (лат.)
4 И «Вечную память» я вспомнил: Строй плавных и мерных строф, Когда все огромней, огромней Зиянье иных миров; Заупокойных рыданий Хвалу и высокую честь; «Идеже нет воздыханий» Благоутешную весть; Ее возвышенным ладом Просвечиваемую печаль, Расслаивающийся ладан, Струящийся вверх и вдаль, Венок – да куст невысокий Над бархатным дерном могил, В чьих листьях – телесные соки Того, кто дышал и жил. ПРОПУЛК В коловращении неостанавливающихся машин, В подспудном тлении всечеловеческого пожара, Я чую отзвуки тупо ворочающихся пучин В недорасплавившейся утробе земного шара. Им параллельные, но материальнейшие миры Есть, недоступные ни для религий, ни для художеств; Миры – страдалища: в них опрокидываются до поры Кто был растлителями и палачами народных множеств. Спускаюсь кратером инфрафизическим, – и предо мной Глубины пучатся – но не чугунною и не железной – Нездешней массою и невычерчиваемой длиной, То выгибающеюся, то проваливающеюся бездной. Полурасплющенные уже не схватываются за край; Не вопиют уже ни богохульства и ни осанну... Для магм бушующих именование – УКАРВАЙР: Другого нет и не предназначено их океану. Под его тяжестью ярится сдавливаемое Дно – Обитель страшная и невозможнейшая из невозможных... Что в этом каменнейшем из мучилищ заключено? Кому из собственников этих дьявольских подорожных? И мой вожатый, мой охранитель, мой светлый маг По всем расщелинам, подземным скважинам и закоулкам Чуть произносит мне: – Сверхтяжелую толщу магм На языке Синклита Мира зовут ПРОПУЛКОМ. К ОТКРЫТИЮ ПАМЯТНИКА Все было торжественно-просто: Чуть с бронзы покров соскользнул, Как вширь, до вокзала и моста, Разлился восторженный гул. День мчится – народ не редеет: Ложится венок на венок, Слова «ОТ ПРАВИТЕЛЬСТВА» рдеют На камне у бронзовых ног. Но, чуждый полдневному свету, Он нем, как оборванный звук: Последний, кто нес эстафету И выронил факел из рук. Когда-то под аркой вокзала, К народу глаза опустив, Он видел: Россия встречала Его, как заветнейший миф. Все пело! Он был на вершине! И, глядя сквозь слез на толпу, Шагал он к роскошной машине Меж стройных шеренг ГПУ. Все видел. Все понял. Все ведал. Не знал? обманулся?.. Не верь: За сладость учительства предал И продал свой дар. А теперь? Далеко, меж брызг Укарвайра, Гоним он нездешней тоской, Крича, как печальная кайра, Над огненной ширью морской. Все глуше мольбы его, тише... Какие столетья стыда, Чья помощь бесплотная свыше Искупит его? и когда? ДЕМОНИЦЫ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Тетраптих 1. ВЕЛГА Клубится март. Обои плеснятся, Кишат бесовщиной углы, И, если хочешь видеть лестницу К хозяйке чудищ, лярв и мглы – Принудь двойными заклинаньями Их расступиться, обнажа Ступени сумрака над зданьями И путь, как лезвие ножа. В трущобах неба еле видного Запор взгремит, – не леденей: Храни лишь знак креста защитного, Пока ты сверху виден ей! На лик ей слугами-химерами Надвинут дымный капюшон, Иных миров снегами серыми Чуть-видимо запорошен. Венцом – Полярная Медведица, Подножьем – узкий серп во мгле, Но ни одним лучом не светятся В ее перстах дары земле. Глухую чашу с влагой черною Уносит вниз она, и вниз, На города излить покорные, На чешую гранитных риз. Пьют, трепеща, немея замертво, Пролеты улиц влагу ту, И люди пьют, дрожа, беспамятство, Жар, огневицу, немоту. Напрасно молят, стонут, мечутся, Напрасно рвут кольцо личин, Пока двурогий жемчуг месяца Еще в пролетах различим. Вот над домами, льдами, тундрами Все жидкой тьмою залито... О, исходящая из сумрака! Кто ты, Гасительница? кто? 2 Еще не взошли времена, Спираль не замкнулась уклончивая, Когда захмелеет страна, Посланницу Мрака увенчивая. Еще не заискрился век, Когда многолюдными капищами Пройдет она в шумной молве, Над благоговейными скопищами. Лишь глухо доносится дрожь Из толщи Былого немотствующей, Когда с Немезидою схож Был взрыв ее страсти безумствующей. Но сквозь поколения те Она проходила неузнанная, В их отроческой простоте За кару Господнюю признанная. И видели сумрачным днем, Как пурпуром город окрашивался, Как свищущий бич над Кремлем На главы соборов обрушивался. 3 Выходила из жгучей Гашшарвы, Из подземной клокочущей прорвы, – И запомнили русский пожар вы – Не последний пожар и не первый: Пламена, пожиравшие срубы, Времена, воздвигавшие дыбы, Дым усобиц, и грустные требы, И на кладбищах – гробы и гробы. На изнанке любого народа Ей подобная есть демоница, И пред мощью их лютого рода Только верный Добру не склонится. Но черней, чем мертвецкие фуры, И грозней, чем геенские своры, Вкруг Земли есть кромешная сфера Всемогущего там Люцифера. Наклонись же над иероглифом, К зашифрованным наглухо строфам, Приглядись – кто клубится за мифом, Кто влечет к мировым катастрофам. Никогда не блистали воочью Никакой человеческой расе, Но заблещут грядущею ночью Очи женской его ипостаси. Распадутся исконные формы, Расползутся железные фермы, Чуть блеснет им, как адские горны, Взор великой блудницы – Фокермы. Я кричу, – но лишь траурным лунам Внятен крик мой по темным долинам, Лишь ветрам заунывным по склонам, Только Фаустам и Магдалинам. 4 Безучастно глаза миллионов скользнут В эти несколько беглых минут По камням верстовым ее скрытых дорог, По забралам стальным этих строк. Ее страшным мирам Не воздвигнется храм У Кремля под венцом пентаграмм, И сквозь волны времен не могу разгадать Ее странного культа я сам. Но судьба мне дала Два печальных крыла, И теперь, как вечерняя мгла, Обнимаю в слезах безутешной тоски Обескрещенные купола. Из грядущей ночи Ее льются лучи, Небывалым грехом горячи, – О, промчи нас, Господь, сквозь антихристов век, Без кощунств и падений промчи! Этот сумрачный сон Дети поздних времен Вышьют гимном на шелке знамен, Чтобы гибнущей волей изведать до дна Ее грозный Пропулк-Ахерон. Шире русской земли Во всемирной дали Волхвованья Фокермы легли, И разделят с ней ложе на долгую ночь Все народы и все короли. И застонут во сне, – Задыхаясь в броне, В ее пальцах, в ее тишине, И никто не сумеет свой плен превозмочь Ни мольбой, ни в страстях, ни в вине. Пусть судьба разобьет этот режущий стих – Черный камень ночей городских, Но постигнут потомки дорогу ее В роковое инобытие. ЯРОСВЕТУ – ДЕМИУРГУ РОССИИ В узел сатаны нити городов свиты, Кармою страны скован но рукам дух... Где Ты в этот час, ближний из Сынов Света, Бодрствующий в нас огненной борьбой двух? Если – зов трубы, хриплый, ветровой, резкий – Разве то не Ты кличешь в снеговой рог, – Ты, что начертал страшную судьбу русских, Ты, что сократить властен роковой срок? Иль по облакам битвой Ты святой занят, И перед Тобой горький этот стих – дым, – Дым из тех пустынь, где по берегам клонит Мерзлую полынь ветер мировых зим? Что Тебе до нас, капель в штормовом море, Злаков, что дрожат зябко в борозде Зла?.. Ангеле наш! Нам холодно в Твоем мире, А по сторонам – в людях и везде – мгла. Гасит меня тьма, если отвратил взор Ты, Если взор ума к мудрости Твоей слеп! Корни существа Ты не оросил? – Мертвы... Склеп. 1949–1951
ПРИМЕЧАНИЯ

После освобождения, вполне допуская повторный арест, автор втор предпослал главе следующий текст: «Эта глава написана во Владимирском политическом изоляторе при режиме, созданном Берия. Ее следует рассматривать как протест человека, сознающего себя осужденным на 25 лет тюремного заключения безо всяких к тому оснований». В главу включены также три стихотворения, написанные ранее. Они помечены соответствующими датами. Токда же из предосторожности одному из двух триптихов цикла был дан заголовок «Щ тех, кто обманывал доверие народа». Всё это, по свидетельству А.А. Андреевой, в авторский замысел не входило.

Л.П. Берия – (1899–1953) долгие годы занимал руководящие посты в ВЧК – ГПУ – НКВД, с 1938 г. – нарком внутренних дел СССР, в 1941–1946 гг. – зам. председателя Совнаркома СССР, с 1946 г. – 1-ый зам. председателя Совета Министров СССР, с марта по июль 1953 г. – министр внутренних дел. В 1953 г. расстрелян.

«Русские зодчие строили прежде...»

Печальница русского края... – здесь: Богородица.

«Я вздрогнул: ночь, рассвет?... Нет, это зимний день...»

Доктор Моро – герой фантастической повести Г.Уэллса «Остров доктора Моро»; врач, делавший чудовищные опыты, соединяя в одном существе части тел различных животных.

Йорик – упоминаемый в пьесе У.Шекспира «Гамлет» придворный шут, чей череп выкапывает из земли могильщик (акт V сцена I).

Третий уицраор

Третий уицраор – здесь: Третий Жругр, определяющий историю России советского времени (см. также примеч. к гл. 2, ч. 2 «Великая реконструкция» и РМ, кн. II, гл. I «Воцарение Третьего Жругра»).

Столица ликует

I. Праздничный марш(дохмий).

Дохмий – в античной метрике восьмидольная стопа о пяти слогах.

Кафр – устаревшее наименование представителя южноафриканских племен.

Черный куб – здание бывшего института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

II. Изобилие

Скиния – древнееврейский походный храм, прообраз христианской церкви.

Диплодок – род вымерших пресмыкающихся отряда ящеротазовых длиной до 25 метров.

Хала – витой белый хлеб продолговатой формы.

Мир во человецех... – выражение, отсылающее читателя к песне, которой, по христианскому преданию, ангелы в небесах приветствовали земное рождение Иисуса Христа: «Слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение»; здесь употреблено иронически, подчёркивая бездуховность происходящего.

Гоморра – один из пяти городов в долине Сиддимской, прославленных нечестием своих обитателей и разрушенных от Господа серным огнём (Быт., 14, 2–8).

III. Карнавал

Афродита страны! – речь идёт о кароссе России – Дингре, здесь отождествляемой с Всенародной Афродитой. От древнегреческого философа Платона («Пир») идёт противопоставление двух образов богини любви: Афродиты Урании (Афродиты небесной) и Афродиты Пандемиос (Афродиты народной); последняя являлась богиней любви плотской, направленной на продолжение рода. У Д.Л. Андреева эти образы трактуются как имеющие демоническую сущность, хотя и восприняты им во многом через поэзию символизма; см., напр., об этом в статье В.И. Иванова «Две стихии в современном символизме» (Вячеслав Иванов. Собр. соч. Т. 2. Брюссель, 1974. С. 544), а также его стихотворение «Афродита всенародная и Афродита небесная» (Альманах «Гюлистан», I. М., 1916).

Гипер-пэон

Гипер-пэон; Гипер – приставка «сверх», указывающая на превышение нормы. Пэон – в античном мире песнь в честь бога солнца Феба, а затем благодарственная песня богам за спасение и, наконец, просто победная песнь, а также и самый стихотворный размер этих песен. Античная пэоническая стопа – пятидольного объема о четырех слогах. Д.Л. Андреев определяет гипер-пэон и гипер-гипер-пэон как «размеры, в которых на один ударный слог приходится 4, 5 и больше слогов» .

Спондей – в применении к русскому силлаботоническому стиху спондеем называется такой ритмический ход в ямбе, когда рядом стоят два или более ударных слога. Трактовку Д.Л. Андреевым спондеев см. в его работе «Некоторые заметки по стиховедению» .

О тех, кто обманывал доверие народа

1. «Грудь колесом, в литой броне медалей...»

В стихотворении описывается здание ВЧК – ГПУ – НКВД(затем КГБ, а ныне ФСБ) на Лубянской площади в Москве.

Стегозавр – огромный растительноядный динозавр.

2. «Нет...»

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (1826-1889) – русский писатель-сатирик; Джонатан Свифт – (1667–1745) – английский писатель-сатирик.

3. «Ты осужден. Молчи. Национальный рок...»

Имеется вариант, созданный в тюрьме при попытке восстановить его по памяти:

Ты осужден. Конец. Неумолимый рок
Тебя не первого втолкнул в сырой острог.
Дверь замурована. Но под покровом тьмы
Нащупай лестницу – не ввысь, но вглубь тюрьмы.

Сквозь толщу мокрых стен, сквозь крепостной редут
На берег ветренный ступени приведут.
Там волны вольные, – отчаль же! правь! спеши!
И кто найдёт тебя в морях твоей души?

У гробницы

Карна – у восточных славян, видимо, персонификация плача и горя вместе с Желя Карна известна из «Слова о полку Игореве»..

Карма – в индийской философии сумма поступков, влияющих на последующие существования, «закон возмездия»;

Зиккурат – многоступенчатая культовая башня в Вавилоне; в схожем архитектурном стиле построен Мавзолей В.И. Ленина.

Монумент

Конклав – совет кардиналов, собирающийся для избрания папы после смерти предшественника; здесь: узкий круг правителей.

Красный реквием

4. «И » Вечную память» я вспомнил...»

«Вечная память» – слова из богослужения по усопшим.

«Идеже нет воздыханий» – оттуда же: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная».

Пропулк

Пропулк – мир возмездия, «одно из самых ужасных страдалищ»; «мир искупительных страданий массовых палачей, виновников кровопролитных войн и мучителей народных множеств» . См. о мирах возмездия в гл. 15 «Удемонов возмездия».

Спускаюсь кратером метафизическим... – В РМ к инфрафизическим слоям Шаданакара относятся демонические иноматериальные слои, существующие за видимой физической реальностью; см. описание их в РМ .

Укрвайр – мир возмездия, в нём телесные муки достигают апогея, «это магма бушующая» .

Дно – мир возмездия; «Дно Шаданакара, страдалище демонических шельтов и немногих людей – носителей тёмных миссий» .

К открытию памятника

Стихотворение посвящено открытию памятника А.М. Горькому на площади Белорусского вокзала 10 июня 1951 г.

Кайра – птица из отряда ржанкообразных; кайры гнездятся на мурманском побережье, на островах Северного Ледовитого океана, на Дальнем Востоке.

Демоницы. Предупреждение

1. Велга.

Велга – демоница, «умножительница жертв и вдохновительница анархий», а также мятежей, казней и массовых убийств .

Лярва – маска, страшилище.

2. «Еще не взошли времена...»

Немезида – в греческой мифологии богиня возмездия.

3. «Выходила из жгучей Гашшарвы...»

Гашшарва – в РМ один из основных миров антикосмоса (Краткий словарь).

Люцифер – в христианской традиции одно из обозначений Сатаны.

Фокерма – в РМ. вторая ипостась Гагтунгра, планетарного демона нашей брамфатуры, великая блудница (краткий словарь). Ранний вариант 1-й и 2-й строф:

Выходила из жгучей Гашшарвы –
Множить жертвы и рушить единство,
И запомнили русский пожар вы
В ту годину её властелинства.

И запомнились казни и войны,
Поножовщина плети и дыбы, –
Дни усобиц – и гомон нестройный
Тех что петь песнопенья могли бы.

4. «Безучастно глаза миллионов скользнут...»

У Кремля под венцом пентаграмм...Пентаграмма – пятиугольник; в средние века магический знак; здесь имеются ввиду пятиконечные звезды. Ахерон; Ахеронт – в греческой мифологии одна из рек в царстве мертвых.

Яросвету – Демиургу России.

Яросвет – «богорождённая монада, один из великих демиургов человечества, народоводитель Российской метакультуры» .


Перейти > МИРЫ ПРОСВЕТЛЕНИЯ

Обратно > СИМФОНИЯ ГОРОДСКОГО ДНЯ